Я аккуратно обвела число 25 декабря в «Двойном Льежском календаре». Рождество! Это был мой любимый праздник. Чуть более часа оставалось до бала. Позади были хлопоты, бесконечные примерки. Позади видимость романа с графом де Водрейлем… Впрочем, почему позади? Именно сегодня я проведу с ним времени больше, чем когда-либо.
Правда, меня несколько смущало то, что в Париж вернулась после очередных родов моя подруга по монастырю Тереза, супруга графа де Водрейля. Хотя, может быть, она еще ничего не успела узнать. Версаль так и гудел от сплетен, но Тереза еще не появлялась при дворе. Впрочем, я не помню, чтобы ее когда-нибудь волновали похождения мужа.
Рождество 1788 года выдалось на редкость холодным. Реки были скованы льдом, Версаль засыпан снегом, и слуги не успевали расчищать сугробы и проделывать узкие дорожки на ранее широких аллеях. Пруд Швейцарцев, покрытый толстой ледяной коркой, привлекал сюда всех версальских завсегдатаев: каждый вечер тут катались в санях и на коньках. Эта забава была поэкзотичнее, чем карточные игры и танцы.
– Мадам, вы идете?
Это спрашивала Маргарита, явно беспокоящаяся, чтобы я не пропустила начало праздника.
Я еще раз взглянула в огромные зеркала, расставленные по всей комнате. Роза Бертен потрудилась на славу, и платье было великолепно. Широкая верхняя юбка из ярко-голубого бархата была чуть короче остальных и открывала множество пышных нижних юбок цвета морской волны. Набивные узоры из золотого муара сливались в изящные сверкающие разводы на юбке. Корсаж из лазурной тафты и шемизетка, настоящее чудо ювелирного искусства, были затканы мелкими сапфирами и более яркими алмазами, которые, причудливо переливаясь, создавали на ткани нечто вроде китайских арабесок. Небесного цвета тафта была отделана пышной пеной золотистых фламандских кружев, оттеняющих кремово-медовую кожу шеи и полуобнаженных плеч. Вернее, кожа у меня была даже чуть смуглая и словно светилась изнутри. Наконец, золотые фламандские кружева как нельзя лучше шли к моим золотым волосам, шелковистые блестящие завитки падали на грудь, не скрывая, впрочем, точеной линии шеи. На ровную кожу щек я нанесла румяна – смесь бледной охры с чуть розовым тоном. Что касается глаз, то они не нуждались в краске и казались сейчас янтарно-черными. Густые ресницы отбрасывали загадочную тень на щеки.
Талия у меня была такая тонкая – двумя пальцами обхватишь… Грудь, чуть приподнятая пластроном, украшалась ослепительным бриллиантовым ожерельем. Такие же бриллианты чистой воды в виде подвесок сверкали на рукавах и в виде сережек переливались в ушах. Гармония – вот в чем был секрет этой прелести… Я медленно надевала кольца, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Особенно мне нравилось то, что юбки при ходьбе шуршали и колыхались, на мгновение приоткрывая маленькие ступни ног, обутые в голубые атласные туфельки с золотыми бантами.
Когда я вышла к графу, мне не было нужды задавать мещанский вопрос: «Ну, как я выгляжу?» Мне все было ясно по взгляду, которым окинул меня Водрейль, и по его голосу, который вдруг стал хриплым. Я улыбнулась. Если мой вид так поражает этого донжуана, почему адмирал должен остаться ко мне равнодушным?
– Мадам, вы прекрасны.
– О, я знаю, граф.
– Могу ли я надеяться, что все это – ради меня?
– Возможно, – прошептала я загадочно. – Однако, сударь, вам уже пора идти к своей жене.
– Ну а потом?
– Потом вы вернетесь ко мне, разумеется.
Я шла по великолепной зеркальной галерее Версаля, полной придворных. Изабелла де Шатенуа в белом платье с перламутрово-розовым отливом обняла меня за талию.
– Ах, как тяжело сознавать, что все это – для какого-то матроса!
– Тс-с-с! – Я в испуге приложила палец к губам. – Разве вы не знаете, что я уже месяц увлечена графом де Водрейлем?
Изабелла смеялась.
– Рассказывайте это кому-нибудь другому! Я вас знаю, милочка. Вы никогда не увлекались Водрейлем. Не лгите мне.
– По крайней мере, если мы подруги…
– Да, мы подруги, и именно поэтому я обещаю молчать. – Она оставила свой загадочный тон и принялась болтать, как это обычно бывает среди аристократок: – Вы видели платье принцессы де Ламбаль? А новую сережку в ухе герцога де Лозена? Говорят, она более броская, чем прежняя. А что с вашим мужем, дорогая, – скоро ли он вернется в Париж из этих ужасных Альп?
Я была благодарна ей за эту болтовню и тоже говорила всякие пустяки, чтобы иметь возможность часто смеяться и выглядеть беспечной. Взглядом я уже заметила среди белокурых париков черные волосы адмирала Франсуа де Колонна. Он пока не обращал на меня внимания. Но я не разочаровывалась. Все еще было впереди – и бал, и танцы, и весь рождественский праздник.
Меня разыскал отец. Нужно было представиться их величествам, пройти перед королевским троном, и, поскольку мой муж был в форте Жу, я должна была проделать это с отцом. Сдерживая неприязнь, я подала ему руку. Может быть, эта неприязнь была бы меньше, если бы король удостоил меня разговором о Жанно и сообщил бы какие-нибудь обнадеживающие известия.
Оркестр наигрывал нежную, пленительную арию Генриха IV, посвященную прекрасной Габриэль д'Эстре:
Молю, взойди, заря,Веселье мне даря,Из мрака предрассветного тумана.Признаюсь, не тая,Что милая моя —Она одна, как ты, свежа, румяна.Две розы на заре,В росе, как в серебре,Потупят взор, сравниться не мечтаяС пастушкою моей,Что вешних роз нежней,Белее лилий, тоньше горностая.
Я нетерпеливо постукивала носком туфельки о паркет, до того мне хотелось танцевать. Когда граф де Водрейль, опережая других, подлетел ко мне и раздались звуки менуэта, я буквально вскочила с места, спеша на середину зала. Меня даже огорчало то, что менуэт так медлителен и его фигуры так плавны. Но после этого танца зазвучала кадриль, и уж тут-то я могла повеселиться.
Граф де Водрейль, когда фигуры танца сводили нас вместе, страстно сжимал мою руку, и я легко отвечала на это пожатие, расточая счастливые улыбки.
– Мадам, долго ли мне еще ждать? – умоляюще спросил он, когда мы в перерыве между танцами сидели у благотворительного киоска.
– А чего вы хотите?
– Свидания… Я добиваюсь этого еще с мая, и все напрасно.
– Вам не на что сердиться. Ведь я именно вас выделяю среди всех кавалеров…
Это была правда. Я отказывала в танце всем, кроме графа, и это уже выглядело демонстративно. Можно было не сомневаться, что после бала много писем полетит в Жу, извещая Эмманюэля о том, что вытворяет в Версале его жена вместе с развратным графом де Водрейлем…
– Принцесса, вы меня удивляете. Я бесконечно счастлив вашим вниманием, однако… словом, мы взрослые люди и отлично понимаем, что любовь заключается не только в этом.
