Глава 15
Сомнения-предатели: они
Проигрывать нас часто заставляют
Там, где могли б мы выиграть, мешая
Нам попытаться…
У. Шекспир «Мера за меру»[4]
Пэйсу не хотелось пошевелиться. Никогда в жизни он не испытывал такого полного счастья. Даже мучительное подергивание в раненой руке и язвительные упреки совести потонули в забвении, пока он лежал вот так, не двигаясь, в гостеприимных и теплых объятиях Доры, вдыхая сладостный аромат ее кожи. Она стелилась под ним, как шелк. Редко он наслаждался подобной роскошью.
Но он тяжел, а она такая хрупкая. Как бы он ни хотел верить, что умер и вкушает небесное блаженство в ее объятиях, действительность постепенно брала свое. Со стоном Пэйс перекатился на бок. Он так обессилел, что был не в состоянии увлечь ее вместе с собой.
Так он и лежал, глядя вверх на деревья, слушая шелест листвы, стараясь осмыслить то, что сейчас произошло. Он чувствовал рядом Дору, тихую, теплую, до нее очень хочется опять дотронуться. Если бы он взглянул вниз, то увидел бы свидетельство ее невинности на своих чреслах. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким негодяем.
Пэйс все молчал, и она сделала движение, чтобы встать, и он ей не мешал. Он не знал, что надо делать, что говорить. Между ними нет ничего общего. Наверное, он может остаться еще на несколько дней, чтобы доставить ей удовольствие, но не больше. Будущего у них нет.
Он не может солгать Доре о любви. Не то чтобы ему вообще было трудно соврать при случае, но Доре ему лгать не хотелось. Это вроде как бы соврать самому Господу Богу. Она все равно будет знать правду, что бы он ни сказал.
Он слышал, как она плещется в крошечной заводи, что осталась еще от ручья. Он попытался вспомнить, что суховей погубил ее урожай, но мог думать только о том, как она сейчас выглядит, голая, разгоряченная его объятиями. Черт возьми, какой же он эгоистичный ублюдок.
Когда она опустилась около на колени с влажным платком, чтобы стереть с него пот, Пэйс, наконец, разрешил себе взглянуть на нее. Дора была совсем такая, как он воображал. Капельки воды, похожие на росу, проложили дорожку между задорными грудками с розовыми сосками. Влажные льняные локоны прилипли к разгоревшимся то ли от смущения, то ли от жары щекам. Взгляд скользнул к узкой талии и выпуклым бедрам, к треугольнику коричневатых волос. Он снова отвердел, глядя на нее, и по сгустившемуся румянцу он понял, что она тоже это заметила.
– Не хочешь разве уйти домой? – спросил он с горечью.
Еще никто за всю его жизнь не выражал ему сочувствия и нежности, и он не поверил ей сейчас. У нее были свои причины, почему она его соблазнила. Он отошлет ее туда, где ей хочется быть, и не нуждается он в ее ласковых ухищрениях.
Она замерла, рука недвижно остановилась, большие глаза устало ждали, что последует дальше, куда он ударит в следующий раз.
– Я думала, что нужна здесь, – наконец тихо ответила Дора, так как он молчал.
– Рука у меня почти зажила и больше не нуждается в твоем нежном попечении.
Он уже снял бинты. На истощенных мышцах багровели шрамы. Пэйс держал руку под углом, чтобы не так болел поврежденный мускул. Она бессознательно коснулась его больной руки.
И, наконец, подняла глаза и встретила его взгляд.
– А теперь ты останешься?
Проклятие, какую власть имеют над ним ее зовущие небесно-голубые глаза. Что-то внутри содрогнулось, и он велел своей совести замолчать.
– Ты придешь ко мне сегодня ночью? Она застенчиво кивнула и густо покраснела.
– Если хочешь.
Он облегченно вздохнул, почувствовал, как напряжение отпускает мышцы шеи, и вольготнее устроился на груде их одежды.
– Я зайду за тобой. Тебе не надо ходить одной, когда стемнеет.
Дора улыбнулась. Она улыбнулась по-настоящему, и ему показалось, что взошло солнце. Он снова ощутил волнение плоти. Имей он силы, он бы снова ее повалил и взял. Учитывая уже нанесенный ей ущерб, она должна быть благодарной за то, что он сейчас слаб.
– А ты думаешь, что все эти недели дорогу мне освещали феи? – поддразнила она его.
Да, все как-то неладно. Обнаженная Дора стоит около него на коленях. На нем тоже ничего нет. Она должна сейчас стыдиться, бояться, смущаться, а вовсе не смеяться и не дразнить его. Пэйс вдруг ощутил опьяняющее чувство свободы, исходящее от Доры, но не знал, что делать с этой свободой. Она бросила вызов привычному миру. Он чувствовал себя, как птица в клетке, дверца которой внезапно распахнулась. И не знал, как вести себя в изменившихся обстоятельствах.
Пэйс приподнялся на локоть. Волосы упали на лоб. Надо подстричься. Он не брился сегодня утром и заметил царапины на ее нежной груди. Он с усилием оторвал от нее взгляд и встретился с ее глазами. Как же он не подозревал раньше, что она так совершенно, так изящно сложена.
Когда он, наконец, посмотрел ей в лицо, взгляд у нее был уже несколько насторожен. Пэйсу не хотелось знать, что она сейчас может думать. Он остро ощущал, как изувечена рука и безобразен шрам на ребрах и весь он такой волосатый и грубый рядом с ее гладким, как шелк, совершенством. Тем более что его естество явно свидетельствовало сейчас о низменности его желаний. Просто удивительно, что она в ужасе не бежит от него.
– Я не хочу тебя насиловать, – сказал он глухо, – ты уже многим пожертвовала и неизвестно зачем.
Ее настороженность сменилась задумчивостью. Она ласково коснулась его небритого подбородка.
– Неужели так трудно поверить, что я сама этого хотела?
– Да, – ответил он резко. – Да, трудно. Не знаю, чего ты хочешь этим достичь, но я отчаянно хочу получить то, что ты мне предлагаешь. Во что бы то ни стало. А теперь убирайся, прежде чем тебя не пришли сюда искать.
И она отошла, оставив ему свою влажную рубашку – вытирать пот, и натянула прямо на тело нижнюю юбку и грубое платье из хлопка. Пэйс старался не пожирать ее взглядом, но ему трудно было отвести глаза, думая, что, возможно, больше никогда не увидит ее вот так.
Он надеялся, что она не поняла смысла только что сказанных им слов. Он мог лежать под этими деревьями хоть весь остаток недели, и никто бы его не хватился и не стал искать. Он не стоил того, чем она так бездумно ради него пожертвовала. И ему не хотелось, чтобы она поняла это, хотя бы сейчас.
Дора едва не выронила из рук суповую миску, когда вечером того же дня Пэйс вошел в столовую. Он был одет в вечерний костюм, как по торжественному случаю. На нем был застегнутый на все пуговицы сюртук в талию, хорошо накрахмаленная рубашка с жабо и узкий черный галстук, поддерживающий отложной воротник. Очевидно, он сменил мундир на партикулярное платье, чтобы сделать приятное отцу. Пэйс был выбрит и подстрижен. Зеленые глаза скучающе осмотрели все вокруг, а что касается Доры – она глаз не могла отвести от Пэйса. Во фрачном сюртуке и брюках он выглядел не менее величественно, чем в военной форме. Раненая рука была неестественно согнута, но его атлетическая фигура все равно производила великолепное впечатление, и с головы до ног он был совершенным джентльменом, как ему и следовало быть. Дора поверить не могла, что такой мужчина мог удостоить ее хотя бы взглядом.
