Там, у сгоревшего кунга, возвышался небольшой земляной вал, а за ним боевая позиция. Мешки с песком, коробки-укладки с лентами, и сами АГСы, приведённые в боевую готовность.
Подходя ближе, я решил снять, как один из бойцов проверяет ленту, но рядом с ним, чуть в стороне, стоял ещё один. Крепкий сириец среднего роста с заросшим подбородком и цепкими глазами. Автомат на ремне, руки мозолистые с загрубевшей кожей. Я сразу понял, что он в этой войне не первый день и уже хлебнул своего.
Он смотрел прямо на меня. Не агрессивно, нет, скорее сдержанно. Но так, что я сразу понял — снимать его не стоит.
Отошёл чуть в сторону, сделал пару общих кадров.
Под ногами звякнула пустая гильза. Я окинул взглядом горизонт и увидел вдалеке тянувшийся дым. Когда обернулся, сириец уже сидел у АГСа, проверяя механизм. Я хорошо понимал, что когда всё начнётся, этот мужик первым откроет огонь. И не промахнётся.
Закончив, он медленно встал, поправил ремень с автоматом и, не говоря ни слова, похромал в сторону ангаров.
— Мохамед у нас неразговорчивый, — сказал кто-то сбоку.
Я обернулся и увидел солдата в пыльной форме, сидевшего у ящика с боекомплектом.
— Почему? — поинтересовался я.
— У него с израильтянами личные счёты, — тот пожал плечами. — Под бомбёжку в Эль-Кунейтре у него попала семья. Жена, две дочки, мать. Он их потом сам выкапывал из-под завалов.
— Это было во время прошлой войны?
— Да. Но он до сих пор не говорит об этом. Ни с кем. С тех пор и служит в армии.
Боец замолчал.
Когда я вернулся к штабу, Сопин говорил по рации, кивая кому-то у карты. Краем уха я уловил фразу:
— … трое взяты в плен, один ранен. Из наёмников.
Я остановился, поймав на себе пристальный взгляд Игоря Геннадьевича.
— Прогулялся? — спросил Сопин, предлагая мне сигарету.
— Спасибо, не курю. Да. Правда, появилась ещё одна мысль.
Игорь Геннадьевич прокашлялся, понимая, на что я намекаю.
— Посмотреть на пленных хочешь? Ну… не знаю.
Сопин замолчал, потом всё же повернулся ко мне и улыбнулся одними уголками губ.
— Внизу, в подвале склада, который первой волной зачищали. Их разделили. Израильтяне в одном помещении, наёмники в другом. Только с кем-нибудь из местных иди. Без них туда лучше не лезь. Хотя… с ними тоже не совсем хорошо. Сам понимаешь, война.
— Конечно.
Появился Сардар, а с ним рядом тот самый неразговорчивый сириец.
— Мохамед, проведи нашего корреспондента, — дал ему команду Сардар.
Сириец посмотрел на меня вопросительно.
— Сопроводишь меня к пленным? — попросил я.
Он кивком показал мне следовать за собой. Подвал бывшего склада находился за ангаром. Там устроили импровизированный изолятор. Мы подошли к зданию, прошли в полумраке коридоров и лестничных пролётов.
Подошли к двери из металлической решётки, у которой стояли два сирийца с автоматами.
— Советский журналист, хочет посмотреть на пленных, — объяснил Мохамед.
— На кого смотреть хотите? Евреи отдельно. Наёмники отдельно.
— На всех, — сообщил я по-арабски.
Мохамед остался у двери.
Я вошёл сначала к израильтянам. Здесь буквально чувствовался тяжёлый запах пота.
Пленных было семеро. Большинство грязные, но не раненные. Ещё один с окровавленной повязкой на голове, а рядом с ним без видимых ранений, но в сильном шоке. Оба сидели на ящиках, упёршись спинами о стену.
Когда я вошёл, тот пленный, у кого был шок, чуть вздрогнул. Он забился в угол, глухо шепча что-то на иврите. Я не разобрал слов, но понял, что он молится.
— Кто вы? — на английском зашептал тот, что в повязке.
— Я советский журналист.
Пленные не шевельнулись, продолжили втягивать голову в плечи.
— Поговорим?
Ответа не последовало.
Понятно. Здесь не будет ни разговора, ни объяснений. Шокированный мужик в принципе вряд ли понимал, что происходит. Это было неудивительно в его состоянии.
Да и зная, сколько крови пролилось между арабами и израильтянами за все эти годы, особенно на Голанах, в Эль-Кунейтре, Южном Ливане, в Бейруте, о другой участи, как о казни, они уже и не мечтали. Нет, говорить они не будут.
Я задержался ещё на секунду, наблюдая, как одного из пленников пробивает крупной дрожью. Израильтянин с перевязанной головой впился взглядом в распятие, висевшее здесь на стене. Не знаю, откуда здесь взялся крест, но смотрелось очень символично.
Вздохнув, я развернулся и вышел, закрыв за собой решётчатую дверь.
— Молчат? — спросил один из охранников, и сам ответил на вопрос. — Боятся, и правильно делают… После всего того, что они натворили, пощады не будет.
Я зашёл в следующую комнату. Там были трое. Двое сидели, третий лежал на полу, закрыв лицо рукой. Наёмники. Двое белых, а третий чернокожий. У всех лица обветренные, покрыты ссадинами, у одного на руке повязка из куска штанины, пропитанная кровью.
И у каждого заметная татуировка. Та самая гора с полукругом звёзд и аббревиатурой В. R. I.
Я достал блокнот и ручку.
— Из какой вы частной военной компании? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.
— Мы гражданские специалисты! — заявил один из них на чистом английском, торопливо и слишком громко. — Обслуживали технику!
— Да-да, — подхватил второй, судя по акценту — немец. — Я механик. В мастерских работал! Только ремонты, никаких боевых действий.
Чернокожий молчал. Лицо было мрачным, челюсти сжаты. Он лишь посмотрел в мою сторону исподлобья, не участвуя в хоре.
— А как вы объясните, что вас взяли с оружием в руках? — задал я простой вопрос.
Англичанин замялся, бросив короткий взгляд на немца.
— Нам… Нам дали автоматы для самообороны! Это нормально! У всех сотрудников были! — затараторил немец.
— Да! Мы не стреляли в гражданских! Мы только защищали себя! — быстро добавил англичанин.
Я кивнул, сохраняя лицо каменным.
— Конечно. Все специалисты в таких местах ходят в бронежилетах и с М16 наперевес.
Они замолчали.
— Вы ведь знаете, что статус наёмников по международному праву вне закона? На вас не распространяется ни Женевская конвенция, ни какие-либо другие нормы.
При этих словах американец опустил глаза. Немец напрягся так, что казалось, он сейчас лопнет.
— Если не будете молчать, то есть шанс, что к вам отнесутся по-человечески, а не как к животным. Так что или будете говорить, или я ухожу.
Чернокожий, и по всей видимости старший в этой группе, впервые заговорил, почти не шевеля губами:
— Мы просто выполняли работу.
— За сколько? — спросил я.
Он медленно покачал головой. Они знали свои инструкции. И у них, как у крыс в ящике, была одна цель — выжить, хоть враньём, хоть молчанием. И все они прекрасно понимали, что их достанут, если сейчас они раскроют рот. Я закрыл блокнот, развернулся и вышел.
За дверью меня ждал Мохамед.
— Евреи согласились говорить, просят, чтобы ты зашёл ещё раз, — сказал он.
Я вернулся в комнату с израильтянами. Сел на пустой ящик, положив блокнот на колени.
— Ицхак, — представился один из них. — Бывший командир артиллерийского расчёта. Я прошу тебя передать моей супруге, что со мной всё будет хорошо.
Вот зачем он позвал меня обратно. Он принялся рассказывать о том, что в Иерусалиме у него большая семья.
— У вас была задача охранять здесь наёмников? — перебил я.
Он медленно кивнул.
— Приказ… я не оправдываюсь. Просто передайте моей семье, что со мной всё хорошо.
Мне удалось выведать к какой военной части он относится, узнать приказ, который он выполнял. Информация явно будет не лишней. А ещё он рассказал, что его мать и отец также умерли от обстрелов с этой стороны. И он обязан отомстить за их смерти, поэтому и пошёл в армию в 1973 году, и на первом своём задании обстреливал Эль-Кунейтру, мечтая попасть в тех, кто убил его родителей.
Я хотел задать ещё несколько вопросов, но услышал шаги за спиной. Повернулся и увидел в дверях Мохамеда. Его лицо было каменным. Похоже, что он услышал что-то из нашего разговора с пленным.
