Он произнес эту фразу, и она продолжала слышать ее эхом отзывавшуюся в ее сознании. Она не могла ни пошевелиться, ни заговорить, не было больше ни мыслей, ни ощущений, она была словно парализована. Последовало оглушительное молчание, длившееся непомерно долго. Она увидела, как меняется в этом молчании выражение его лица, и, когда это стало невыносимым, л отчаянии отвернулась. Но он все ждал и, подойдя к ней, поднял руку и повернул ее к себе, принуждая посмотреть ему в глаза.
Он долго не сводил с нее взгляда, лицо его было мрачным и неподвижным, потом он сказал весьма отчетливо, хотя голос его спотыкался на каждом слове:
– Если я ошибся в этом, значит, я ошибся во всем. Во всем. Ты понимаешь? Если это ложно, то ничего истинного не остается. Ты это хочешь сказать? Ты это имеешь в виду, когда вот так отворачиваешься?
Все его чувства были обострены до предела и исказили его лицо. Элен не смела взглянуть ему в глаза: в них было столько боли и гнева. Его взгляд жег ее, ей хотелось выкрикнуть слово «нет», оно было как сердцебиение, столь громко и настойчиво, что ей казалось – и Эдуард его слышит. Но губы ее не дрогнули, это слово нельзя было произнести. Эдуард все смотрел на нее, и жизнь схлынула с его лица. Оно стало жестоким, напряженным и до ужаса холодным. Тогда, не сказав ни слова, он выпустил ее руку и повернулся уйти.
Он дошел почти до двери, когда она назвала его по имени. Она почти выкрикнула его, едва сознавая, что делает, и Эдуард резко обернулся к ней. Она увидела, что в его глаза возвращается надежда, хотя в них еще остались растерянность и гнев. Он подбежал к ней и схватил ее в объятия. Он прижимался губами к ее волосам, запрокидывал ее лицо и лихорадочно целовал глаза, губы, шею. Оба молчали, и поскольку Элен еще не приходилось переживать столь близкого соседства гнева и сексуальности, она была потрясена тем, что произошло потом.
Он захотел заняться с ней любовью, неловкими поспешными движениями снял ее платье. Он попытался было опустить ее на постель, но, когда она отшатнулась, стащил ее на пол рядом с собой. Обычно она в таких случаях тянулась к нему, в нетерпении помогала ему раздеться, и, когда на этот раз она этого не сделала, лицо его потемнело. Тогда он встал, не спуская с нее глаз, и начал раздеваться. Она смотрела, как он распускает галстук, как расстегивает ремень, было невозможно смотреть на это и не захотеть его, но теперь ее желание внезапным и странным образом рассердило ее, словно оно было ее слабостью.
Раздевшись, он встал на колени и приподнял ее на руках. Лицо его прижалось к ее шее, и, почувствовав на своем теле тепло его обнаженной кожи, Элен выгнулась назад со слабым вскриком. Тут же глаза его стали внимательными, он казался почти торжествующим, словно решил, что заставит ее показать то, о чем она не хочет говорить. И тогда он стал ее трогать в определенном месте и определенным образом, и оба они знали, как она отзывается на это прикосновение. Она и в самом деле отозвалась, но теперь какая-то часть ее души осталась запертой, загороженной слепым женским упрямством. Он принуждал ее, он использовал свои знания о ней, воспоминания о том, как они прежде занимались любовью, и на какой-то момент она почти возненавидела его за это. Тогда она резко вонзила ногти в его руку, брызнула кровь.
После этого была уже не любовь, а что-то вроде борьбы. Эдуард был ее врагом и любовником, он не отпрянул, а прижал ее своей тяжестью, и тогда она поняла, что сейчас, когда он боролся с ней, он странным образом стал ей ближе, чем когда-либо раньше, когда он был ласковым. Она сопротивлялась, радуясь внезапно нахлынувшему гневу, который развеял ее горе и отчаяние.
Все произошло очень быстро и очень просто. Эдуард хотел доказать ей нечто, а она была полна решимости не позволить ему этого. Однако он был сильнее ее, намного сильнее. Ему было нетрудно удержать ее и войти в нее. Он сделал сильное движение, и как раз тогда, когда темная, слепая часть ее сознания настроилась на то, чтобы лежать неподвижно и одержать над ним верх холодной безучастностью, он нежно повернул к себе ее лицо и заглянул в глаза.
Он словно застыл, и Элен увидела на его лице любовь и отчаяние. Соперничества больше не было, оно кончилось так же внезапно, как началось, – не было никакого состязания, думалось ей, кроме того, что разворачивалось в ее душе.
– О Эдуард, – с грустью сказала она и, взяв его руку, приложила к своим губам. На запястье, там, где она его поцарапала, была кровь. Она приложила губы к ранке, и, когда почувствовала острый железный вкус его крови, он начал двигаться, сначала нежно, а потом все сильнее.
– Нет, подожди, – сказала она тогда и слегка оттолкнула его. Он выскользнул из ее тела с мягким чмокающим звуком. Он отклонил спину, она опустила голову и взяла его в рот. Эдуард застонал и обхватил ее голову. Он был таким твердым и живым на ее губах, ей так нравится его вкус, подумала она во внезапном приливе бешеного и нежного счастья; ей нравится его вкус, это вкус любви, кислоты и соли.
Она нежно ласкала его губами, все глубже забирая в рот, и, чуя его дрожь, ощущала необычное чувство власти над ним, той же власти, которую он имел над ней, совсем такой же.
Сознание это наполнило ее великой нежностью. Когда он начал терять контроль над собой, она тоже задрожала. Он крепко обнимал ее, сжимая ей голову; она трогала его языком в одном особом месте, и когда он кончил, рука его сжала ее затылок, жизнь била ей в рот волна за волной.
Тогда она вскрикнула, и они на долгое время остались так, вцепившись друг в друга. Оба дрожали, тела были мокры от пота. Наконец Эдуард немного отстранился от нее.
– Ну, ты видишь? – сказал он тихо. – О Элен, ты видишь?
Она молча кивнула. Да, она видит, думала она. Видит, как сильно любит его она и как сильно любит он. И в гневе, и в нежности эта связанность всегда была между ними. Словно читая в ее душе, Эдуард поднял ее руку и взял в свои.
– Скажи мне одно из двух, – сказал он негромко. – Скажи «да» или «нет». Но что бы ты ни сказала, я принадлежу тебе, а ты мне. Мы и сейчас женаты, насколько это возможно на свете. Все остальное – просто ритуал. Элен… скажи мне, что ты веришь в это.
– Я верю в это…
– Тогда почему… почему до этого? Элен, почему ты тогда так отвернулась?
Она пришла в замешательство. Сейчас, когда она так любила его, у нее не было сил причинить ему новую боль. Она опустила голову.
– Не знаю. Я боялась, – сказала она наконец.
Это была попытка уклониться от ответа, и она ждала, что он это заметит и начнет расспрашивать ее, но этого не произошло.
Он издал вздох облегчения.
– Дорогая. Не бойся никогда. Особенно теперь. Чего нам теперь бояться? – Так он сказал и крепко обнял ее.
