Потом ещё и воду таскаю в бочки, обнаружив, что они пустые.
Целый дом девчонок, а дедушка Васин не поспевает за всеми. И в детстве внучки помогали бабе, пока наши деды работали, рыбачили или охотились. Так что и я привычные действия выполняю, тем более, пру́дка с водой у Морозовых ближе, чем у нас. А яркий фонарь прекрасно освещает двор.
Закончив с огородными работами, ополаскиваюсь тут же, в бочке с холодной водой, и прячу улыбку, когда ловлю Василисин взгляд. Её интерес здорово повышает самооценку, хотя и не страдал никогда комплексами. Но тут другое: любимая девочка смотрит иначе, не так, как смотрели другие. В её глазах я вижу своё отражение. И это… Наверное, это и есть та любовь, та взаимность и та вера друг в друга, которую ищет каждый человек.
Подмигиваю Цветочку и нарочито поигрываю мышцами, по которым стекают капли воды. Судя по яркому румянцу, я на правильном пути.
Некстати приходит в голову мысль, что в пещере было темно, и я не видел Василису. Чувствовал, вдыхал её запах, слышал её голос, но не видел выражения глаз. Не видел, краснеет ли она в момент финиша, кусает ли губы и прикрывает ли глаза… Так хочется всё повторить и увидеть, что из груди вырывается сдавленный стон. Приходится взять ковш и облиться ледяной водой, чтобы отогнать опасные мысли.
К счастью, Вася отвлекается на сестру, зовущую всех попробовать свежезаваренный чай с какой-то травой. Моя бабуля тоже увлекается собирательством, поэтому особо не удивляюсь: делятся рецептами, потом ходят пробовать одна к другой.
Цветочек терпеливо ждёт, пока я вытрусь и накину футболку. В обнимку с ней возвращаемся в дом, где уже разлит ароматный напиток. Баба Шура при виде нас подхватывается и приносит из кухни блюдо с блинами.
Я, откинувшись на диване, громко смеюсь. Она неисправима! Что она, что её внучка! И блины у них бесподобные.
С набитым ртом отвечаю на какие-то пространные вопросы, прикидывая, где найти Кейса. Беседа так или иначе все равно крутится вокруг ночи. Даже Вика подключается и строит предположения. Одна Василиса молчит, съежившись у меня под боком.
Ей, пережившей наяву весь кошмар, явно не хочется слушать и вспоминать.
— Андрюш, — Василисина бабушка прикладывает палец к губам, когда разговоры становятся громче и громче.
Я машинально поглаживаю спину Цветочка, припивая чай, в сотый раз повторяя подробности.
— М? — отвечаю, сообразив посмотреть вниз.
Ответа не требуется: моя маленькая рыжая вредина мирно спит, подложив под щёку ладонь, как в далёком детстве.
— Отнесу и вернусь, — шёпотом сообщаю, аккуратно встав и подхватив Васю.
На веранде зажигаю настольную лампу, и опускаю Василиску на подушку. Она моментально поворачивается, продолжая тихо сопеть. Кофточка, которая на ней надета, задирается и на загорелой коже отчетливо проступают шрамы.
В венах закипает не кровь, а нечто более сложное и тяжелое, побуждающее рвать зубами за эти отметины на нежном теле.
«Ты ответишь», — посылаю пока ещё неизвестному врагу и выхожу, так и не погасив лампу.
* * *
Следующее утро выдается безумным и напряжённым. Домашние дали передышку, но не забыли о моих «подвигах». Об изувеченной машине молчат, но отец не забывает наградить меня подзатыльником, после которого крепко сжимает в объятиях.
Принимаю, опустив глаза. Да, сейчас мне стыдно перед ними за нервотрёпку и за каждый час, наполненный переживаниями.
Они ведь узнали ещё ночью, когда участковый постучал в дом, обнаружив нашу машину возле дички. Решил, что её угнали, но когда услышал, что на ней уезжал я…
Короче, весело не было никому.
— Пап, прости, — каюсь, чувствуя, что подвёл всех. — Это казалось самым разумным. Ты пойми: они могли расстрелять клуб, если бы мы не увели их.
Это вроде бы логичный довод, но всё-таки не очень. Могли бы расстрелять всех, но почему-то поехали за нами. Кейс был прав, что инстинкт охотника «убегают — догоняй» сработает, а мог ведь и дать осечку.
— После драки кулаками… — папа сам себя обрывает и качает головой: — Мать поседела. Бабка с сердцем чуть не слегла. А Васины… Её-то куда потащил, Андрюх? Головой думал?
Не думал. Признаю. Во мне адреналин шарашил убойной дозой. Потом тоже, хотя и контролировал себя. Вроде бы.
В общем, мне достаётся. Прощение прошу у своих искренне, даю клятву никуда не влипать и, пообедав, уезжаю искать Кейса. По-любому мне нужны подробности от него, ну и убедиться, что с ними всё в порядке. Сашка дома не объявлялась, а я Василисе обещал узнать про её подругу.
Гоню в соседнюю деревню, где когда-то родители Сергея купили землю. Нахожу без проблем, проехав по дороге до последнего дома. Там, у колодца, замечаю сладкую парочку: усадив на край бревенчатого ограждения, Кейс буквально пожирает Сашу. Нарушаю их уединение, посигналив.
Сашка прячется за широкой спиной, а Серёга красноречиво ухмыляется, показывая мне кулак. Принимаю, но раз уж приехал, прошу уделить мне время.
Первым делом отправляем девчонку в дом, а сами устраиваемся на лавке у забора. Тень от нависших кустов создает приятную прохладу, не давая солнечным лучам обжигать кожу.
Срываю лист и скручиваю его, не зная с чего начать.
— Вас ищут, в курсе?
— Знаю. Сашку отвезу домой, съезжу, чтобы утрясти вопрос. Вас сильно доставали?
— Терпимо. Обещали вызвать.
Замолкаем, каждый думая о своём.
— Ты знал? — не выдерживаю и спрашиваю прямо.
Кейс раздумывает, методично ощипывая лепестки ромашки, которую поднял с земли.
— Скажем так…
Откровения заставляют задуматься. Сергей не просит не распространяться, но я и сам не собираюсь ни с кем обсуждать. Это его жизнь и его дело, а у меня своя проблема.
И эта проблема принимает вполне реальные очертания, когда вечером следующего дня мы с Василисой спешим домой, чтобы встретить её родителей.
Чёрная машина у калитки, Васина мама и здоровый мужик, со спины показавшийся смутно знакомым.
Когда мужик поворачивается, я сжимаю зубы до скрипа. Передо мной он — враг.
Отчим Василисы.
Пётр Савельев.
Тот самый брат Маринкиного отца…
*Исп. — группа Белый орел «Потому что нельзя»
Глава 31
Лето 1998 год. Василиса.
Я узнаю когда-то, наверно,
Что уйти до безумного сложно.
Можешь быть ты прелестной и скверной,
Но тебя не любить невозможно,
Но тебя не любить невозможно…
Я узнаю, как лгут эти губы,
Но во лжи той себя же погубишь.
Можешь быть ты нелепой и грубой,
Но тебя никогда не
