свои Алемания руки простерла,
И не сравнятся с тобой гесперийские девушки Рейна.
Вся ты цветешь красотой и, снимая с ног белоснежных
Обувь, походкою ты равняешься нимфам воздушным.
Радует глаз белизной твоя молочная кожа
10 С алым румянцем щек, твой каждый сустав удивляет
Прелестью редкой, и все красота украсила члены.
Брови черны у тебя, лоб открыт и белая шея,
Ясны, как звезды, глаза, а слегка припухшие губы
Жарче пламенных сот и слаще гиметтского меда.
Что я еще назову? Лицо и округлые члены
Всем говорят, что ты создана от семени бога,
Ты красотой богине равна, которой фригийский
Славный юный пастух вручил золотистый подарок.
Я в орошенном саду тебя недавно увидел,
20 Как ты в прозрачной воде купала прекрасное тело,
Превосходя красотой чистейшую деву Диану
И белоногих Харит, попирающих травы стопами.
Ласковым ухом стерпи, богиня, мои песнопенья,
Втайне, конечно, тебе приносящие много докуки;
Дух, который всегда тебя лишь одну вожделеет,
Светлая, не отвергай, приучи себя благосклонной
Быть к желаньям моим. Твое благородное имя
Я вознесу над эфиром в стихах. И не только сарматы
Будут знать о тебе, ты в других прославишься странах:
30 Там, где сияющий Феб, опускаясь, голову клонит,
Там, где стынет вода от жестоких скифских морозов.
Я не обычной для всех к тебе пылаю любовью,
В плоть ко мне глубоко проникло свирепое пламя,
В недрах моих угнездилось оно. Как огонь бесноватый
Летом бушует в полях, питаем порывами Эвра,
И, увлекаемый им, пожирает с треском солому,
А неустойчивый дым достигает вершины Олимпа, —
С яростью той же любовь огнем сжигает мне сердце,
Я не могу погасить ее могучее пламя,
40 Феб ли сиянье свое изливает с неба на землю,
Иль Волопас ледяной холодною правит Повозкой,
Стоит мне вспомнить твое лицо с приветливым видом,
Стоит представить тебя со мной, и в ласковом взоре
Смех, и в нежной красе потаенное жгучее пламя,
Стоит кудри твои и все белоснежное тело,
Нежные руки твои припомнить и белые плечи, —
Стон встает в душе, больная душа надрывает
Тяжкими вздохами грудь, и язык замирает, слабея,
Силясь с трудом говорить, и объятые холодом смерти
50 Бледные руки висят, потеряв последние силы.
Чаще, однако, ты видел ее свирепее всяких
Вепрей в щетине густой и бродящих у Каспия тигров,
Или такой, как волна, которая с громом прибоя,
Все сотрясая, бежит к встающим из вод Симплегадам.[401]
Все же теперь, овладев целиком моим сердцем, богиня,
Переменись и суровые дни опечаленной жизни
Преобрази, утолив в моем сердце жестокое пламя,
И, жесточайшая, мне воздай за такие невзгоды.
Если же нет, то я дух испущу, от любви обезумев,
60 Жизнь обнаженным мечом я тогда исторгну из тела,
И на гробнице моей твое напишется имя,
Ибо такие стихи сочинил я для смертного камня:
«Здесь от несчастной любви лежит погибший недавно
Цельтис, и в смерти его виновна одна Хазилина».
9. К Хазилине, в разлуке с нею, о том, кого и как надлежит любить философу
Первою ты мне была, Хазилина, причиной печали
Тем, что девичества цвет не был тобой сохранен.
Пять пятилетий уже мои прирожденные звезды
Мне отсчитали к тому самому зимнему дню,
Дню, когда Феб положил конец февральским календам
И к Ганимеду понес в небе свой пурпурный свет.
Ныне, безбожная, вновь мою любовь ты отвергла,
Ты допускаешь меня гибнуть от страсти к тебе.
Как беспощадно терзал Геркулесу пламенем члены
10 Плащ, который был Нессовой кровью покрыт,[402]
Сколь нестерпимою был охвачен к Дафне любовью
Феб, когда ей повелел вечные кудри носить, —
Так же ты губишь меня, отвергнув жар потаенный:
Я удален, а тебе милы святые мужи.
Средства надежнее нет к исцеленью любовных недугов,
Кроме как быть вдвоем, соприкасая тела:
Ибо как тягостный зной утоляется свежею влагой,
Лишь навестит Близнецов солнца сияющий круг, —
Так и в любви едва лишь уймется природная жажда —
20 Радостно чувствует дух, как ослабела тоска.
В том, что ты гонишь меня и свирепой мучишь любовью,
Из отошедших кому мог бы я бросить упрек?
Ты презираешь мои не в меру юные годы,
Тело, в котором пока крепости нет для любви
(Ибо как Марс дорожит окрепшими членами мужа,
Так и Венера во всех средние любит года);
Ты упрекаешь за то, что мешали мне страх и стыдливость
Ради Венеры творить первые пробы в любви;
В-третьих же, ты мне в вину вменяешь, что чаще досуги
30 Старым книгам я рад, а не тебе отдавать, —
И потому, что смешны для женщин ученые Музы,
Книги же мерзки любой девушке даже на вид,
Как это свойственно всем красавицам в варварских странах,
Ты не выносишь совсем, грубая женщина, книг.
Нет, не такою была у певца, известного миру,
Лесбия,[403] что и сама ладить умела стихи,
И не такою была у Назона красотка Коринна,[404]
Та, которой поэт мнимое имя нарек.
Многих знает мир и других благородных красавиц,
40 В ком вдохновенье нашли столько ученых мужей;
Схожую с ними и я отыщу, скитаясь по свету
Там, где земля широка у алеманских мужей.
Есть у ученых людей, признаюсь, другая забота:
Лагерь Венеры своей грязью Палладе претит, —
Ей милее всходить к светилам звездного неба,
Чтобы Юпитеру там вышнею спутницей быть,
А с высоты нисходя сквозь эфир на блещущих крыльях,
Хочет остаться она чуждой забавам земным
И никогда не грязнит сладострастною похотью члены,
50 Мерзкой заразой свое тело не станет пятнать.
Вышний Юпитер, и тот
