Сократ, В эту минуту, которой вот-вот предстоит умереть, вы, о Музы, всемогущие владычицы!
Как сладостно замирают дыхания и сердца!… Тяжесть свергается к ее ногам; и этот длинный покров, который упал совершенно бесшумно, все объясняет. Тело ее можно видеть только в движении.
Эриксимах. Глаза ее вернулись к свету…
Федр. Насладимся же этим ускользающим мигом, когда в ней возникает новый порыв!…
Так, подойдя к краю крыши, птица вдруг отрывается от прекрасного мрамора и уходит в полет…
Эриксимах. Больше всего на свете я люблю то, что должно наступить; даже в страсти я не нахожу ничего, что могло бы затмить своей прелестью ее самые первые ощущения. Всякому времени дня я предпочитаю зарю. Вот почему я с таким упоением наблюдаю, как занимается в этой смертной божественное движение. Смотрите!… Оно уже брезжит в этом скользящем взгляде, который неудержимо клонит чело и нежные ноздри к озарившемуся плечу… И вся прекрасная цельная жила ее гладкого мускулистого тела постепенно натягивается, извивается, — вся, от стопы до затылка, трепещет… Она исподволь обозначает явленье рождающегося прыжка… Она не даст нам вздохнуть, пока вдруг не взметнется, отозвавшись, как молния, на долгожданный и неожиданный всплеск громозвучных кимвалов!…
Сократ. Наконец-то она входит в царство неповторимого и проникает в мир невозможного!… До чего же, друзья мои, наши души едины перед этим чудом, равно для них явным и неодолимым!… Как дружно впивают они прекрасное!
Эриксимах. Вся она обращается в танец и вся отдается подвижной стихии!
Федр. Полными смысла шагами она сперва как будто стирает с земли всю усталость и все неразумие…
И вот она строит над нами себе жилище: точно свивает гнездо в своих белых руках… А теперь вам не кажется, что стопами она ткет под собой неразличимый ковер ощущений?… Крест-накрест и снова крест-накрест она оплетает землю мгновениями!… О, какой дивный узор, как искусно работают ее быстрые пальцы: они набегают, уносятся, они сходятся и расходятся, и друг друга преследуют, и разлетаются!… Как легки они и как проворны, эти чистые мастерицы радостей утраченного времени!… Эти ноги воркуют и ссорятся — точно две голубицы!… Точка пространства заставляет их спорить, словно какое‑то зернышко!… Они разом вскипают и — еще, еще раз — сталкиваются в воздухе!… 7 Клянусь Музами, ни к чьим ногам я так не тянулся устами!
Сократ. Дело в том, что твои уста завидуют красноречивости этих волшебниц! Тебе хотелось бы чувствовать свои слова легкокрылыми, как эти ноги, и украшать свою речь столь же живыми фигурами, как их прыжки!
Федр. Мне?…
Эриксимах. Да ведь он помышлял об одном: ему чудилось, что он нежно клюет этих резвых голубок!… И все от страстного увлечения, с каким он отдается зрелищу танца. Что может быть естественней, Сократ, и что — непритворно загадочней?… Наш Федр совсем ослеплен великолепными стойками и пируэтами Атиктеи; он их пожирает глазами, он к ним тянется всем существом; он чувствует, он уверен, что по губам у него пробегают легкие ониксы!… 8 Не оправдывайся, милый Федр, и прошу тебя, не смущайся… В том, что ты ощущаешь, нет ничего беспричинного и ничего вполне ясного, — следовательно, ничего, что расходилось бы в какой‑то мере с обычаями нашей живой машины. Разве мы не представляем собой некую органическую диковину? Не является ли наша жизненная система некой действующей бессвязностью и неким движущим беспорядком?… Разве впечатления, желания, мысли не сочетаются в нас самым непреложным и самым непостижимым образом?… Какое несоответствие причин и следствий!…
Федр. Но ведь сам ты прекрасно растолковал то, что я испытывал безотчетно…
Сократ. В самом деле, дорогой Федр, твое волнение можно понять. И сам я, чем больше смотрю на эту поразительную танцовщицу, тем более отдаюсь размышлениям о чудесном. Понять не могу, как сумела природа наделить эту хрупкую и тщедушную девушку столь чудовищной силой и живостью. Геркулес, обратившийся в ласточку, — существует ли такой миф?… — И как удается этой головке, совсем крохотной и тугой, как молодая сосновая шишка, с такой четкостью порождать эту неистощимую перекличку всех ее членов и эти головокружительные порывы, которые она творит и множит, то и дело их прерывая, черпая их из музыки и тотчас вынося их на свет?
Эриксимах. А я думаю о силе насекомого, которое неуемным трепетанием крыльев поддерживает над землей свою тяжесть, свой звенящий клич и решимость!…
Сократ. Эта вот вьется в сетях наших взглядов точно пленная мушка. Но моя пытливая мысль бежит по ткани за нею следом, стремясь поглотить ею созданное.
Федр. Значит ли это, дорогой Сократ, что ты наслаждаешься только тем, что находишь в себе самом?
Сократ. О друзья мои, что же такое, в сущности, танец?
Эриксимах. Разве он не то, что мы видим?… Что, по-твоему, может объяснить танец лучше самого танца?
Федр. Наш Сократ не успокоится, пока в каждой вещи не выловит душу — и даже душу самой души!
Сократ. Но что же такое танец и что могут поведать шаги?
Федр. О, прошу вас, давайте еще бездумно понаслаждаемся очарованием этих движений!… Направо, налево, вперед и назад, вниз и вверх, — кажется, что она расточает дары, ароматы, благовония и поцелуи, что саму свою жизнь она отдает каждой точке небесной и мировым полюсам…
Она чертит узоры и розы, подвижные звезды и магические круги… Она летит из кольца, как только оно сомкнется… Она летит, настигает видения!… Она сорвала цветок, и он сразу же обернулся улыбкой!… О, как хочет она разуверить нас этой безмерной легкостью в том, что действительно существует!… Она заблудилась в лабиринте звуков, она хватается за какую‑то нить… Милосердная флейта стала ее избавительницей! О, мелодия!
Сократ. А теперь кажется, что ее обступили призраки… Она дарит им жизнь, от них ускользая; но стоит ей повернуться, нам чудится тотчас, что она является взору бессмертных!
Федр. Не есть ли она душа всякого вымысла — беглянка, порхающая изо всех щелей жизни?
Эриксимах. Ты думаешь, что она хоть что‑либо об этом знает? Думаешь, кроме высоких подскоков, батманов и антраша, которые она в свое время выучила путем долгих усилий, она притязает еще на какие‑то чудеса?
Сократ. В самом деле, можно взглянуть на вещи и в свете этой бесспорной истины… Холодный взгляд легко счел бы ее одержимой — эту диковинную неуемную женщину, которая то и дело вырывается из своей собственной оболочки. Между тем как ее обезумевшие конечности словно бы рвут друг у друга землю и воздух, ее голова, запрокинувшись, влачит по полу распущенные волосы; ее нога оказалась на месте ее головы; и ее палец чертит во прахе какие‑то знаки!… В конце концов, что это значит?… Стоит только душе опомниться и отрешиться, как в этом комическом буйстве она увидит лишь нечто странное и отвратительное… Если угодно, душа моя, все это просто нелепо!
Эриксимах. Так значит, ты можешь по настроению понимать или не понимать, видеть по своей прихоти прекрасное или смешное?
Сократ. Это было бы совсем неплохо…
Федр. Хочешь ли ты сказать, дорогой Сократ, что твой рассудок готов уподобить танец некоему чужестранцу, чей язык он презирает и чьи манеры кажутся ему дикими, даже, может быть, неприличными, а то и вовсе бесстыжими?
Эриксимах. Порою рассудок представляется мне способностью нашей души ничего не понимать в нашем теле!
Федр. Однако я, Сократ, наблюдая за танцовщицей, познаю множество самых разных вещей и множество связей между вещами, которые тотчас сливаются с моей собственной мыслью и, можно сказать, как бы мыслят за Федра. Я открываю в себе такие прозрения, к которым бы ни за что не пришел, одиноко общаясь со своей душой…
Только что, например, мне казалось, что Атиктея выражала собой любовь… Какую любовь?… Не ту и не эту, не какое‑то преходящее увлечение!… Правда, она и не думала изображать влюбленную… Никакой пантомимы, никакого театра! Нет-нет! К чему, друзья мои, разыгрывать роль, когда есть движение и размер — то, что в реальности более всего реально?… Итак, она выражала само существо любви!… Но что же оно такое?… Из чего оно состоит?… Как его определить, как передать словами? Мы прекрасно знаем, что душа любви представляет собой непреодолимое различие влюбленных, тогда как нежная ее плоть есть не что иное, как общность их вожделений. И, стало быть, нежные линии, божественные прыжки, изящные неподвижные стойки призваны рождать в танце такое универсальное существо, у которого нет ни лица, ни тела, но которое обладает силой, временем и уделом, которому даны жизнь и смерть; которое, собственно, и есть не что иное, как жизнь и смерть, ибо желание, если оно разгорелось, не знает ни сна, ни минуты покоя 9.
