На службе у самого грозного на свете владыки Марко привык, что насилие совершалось только именем великого хана, прочим же надлежало быть послушными и добродетельными. Он вновь представил зрелище ужасных сражений, когда сходились стотысячные армии; когда пыль заволакивала солнце, тучи стрел закрывали небо и падали вниз, подобно смертоносно жалящему дождю; когда от стука наккаров, топота лошадей, рева слонов и крика воинов содрогалась земля, как во время землетрясения.
Алчный трапезундский базилевс, грубые бароны, поделившие Византийскую империю, скупые и злобные патриции итальянских республик – все они смешны и убоги в своих стремлениях к власти и обогащению, они просто ничтожны, если сравнить их с потомками рыжебородого монгола Темучина, захватившего полмира, опрокинувшего могучие державы, ограбившего тысячу народов и кровавой печатью запечатлевшего в памяти человечества имя неумолимого Чингисхана.
Корабль плыл; Марко Поло, стоя на палубе, ощущал на губах соленые брызги, и времени для размышлений у него было достаточно.
В гаванях и на островах, опоясанных белой пеной прибоя, Марко разглядывал гречанок в пестрых платках, наброшенных на черные волосы. В их одеждах, движениях, медлительной походке многое казалось азиатским, восточным, перенесенным из-за моря.
Марко вспоминал женщин, виденных им в разных землях за четверть века странствий. Женщины чрезвычайно интересовали его: их красота, их особенности и обычаи остались в его памяти наряду с политикой монгольских ханов, ценами на товары и диковинами дальних стран. Прелестные персиянки, сурьмящие веки и красящие хной волосы, пятки и ладони; тюрчанки, заплетающие шестнадцать кос; тучные женщины Бадахшана, надевающие широченные шаровары в сборку, чтобы казаться еще толще; нежные красавицы Кашмира; узкоглазые крепкие монголки; изящные, благоухающие жасмином китаянки с крошечными ножками и телом без единого волоска; грациозные темнокожие женщины Цейлона и Южной Индии и остро пахнущие, толстогубые, курчавые негритянки Занзибара – они смеялись, кокетничали, напевали и пританцовывали, проходя перед ним в воспоминаниях.
Корабль бросал якорь около пустынных берегов, на которых знаменитые аэды Эллады некогда складывали легенды о древних героях. Марко не знал этих легенд. Он помнил арабские сказки о Синдбаде-мореходе и чудовищной птице Рух. Он слышал китайские притчи о праведном царевиче Согомон-Буркане и о стране Чипангу, где каждому умершему при погребении кладут в рот розовую жемчужину и где крыши домов сделаны из листового золота.
Тюки переносили на пристань, около них расставляли стражу. Спали чутко, вздрагивая и просыпаясь.
Всю ночь море билось о скалы.
Марко вспоминал роскошные гостиницы на большом тракте от Ханбалыка до Ханьчжоу, где в печи жарко горит каменный уголь, теплый воздух согревает кан, покрытый шелковым одеялом, и почтительный тинчжан-смотритель ставит в вазу ветви цветущих вишен. Или ночлег в глинобитном персидском караван-сарае, где за оградой кони жуют хрустящий ячмень и тяжело вздыхают верблюды, а у костра тихо беседуют путники: проезжий бек, сопровождаемый десятком джигитов, хитрый купец в теплой шубе поверх халата, опаленный солнцем погонщик, седобородый мудрец в выцветшей чалме, грязный, оборванный, красноречивый дервиш и многие другие, случайно встретившиеся на перекрестках караванных дорог. Сирийцы в бурнусах, персы с крашенными хной бородами, туркмены в бараньих шапках, хорезмийцы, арабы, индусы, темнолицые белуджи, вежливые китайцы и подозрительные монголы – все они равны у дорожного костра, все спрашивают о здоровье соседа и терпеливо ждут, когда хозяин предложит им разделить скромный ужин.
До утра несколько раз сменялась стража. Купцы поднимались и смотрели в темноту. Здесь все боялись грабителей.
Марко был спокоен, он дремал или думал о прошедшей жизни. По мере его приближения к Венеции мысли все чаще возвращали странника к голубой глади Янцзы, к зеленому бамбуку, шепчущему у ручья, или веселому «празднику фонарей» в Ханбалыке.
Марко не боялся грабителей. Сколько раз он слышал свирепый клич неизвестных всадников, стремительно скачущих из-за склона горы, когда от черной петли аркана спасает лишь мужество и острие верного меча. Наместник великого хана, светлейший господин Марко не привык бояться. Перед рассветом он крепко спал.
Путешествие заканчивалось. От острова Корфу круто повернули на север.
Никколо и Маффео повеселели. Они перемигивались и поглядывали на вздыхающего, угрюмого Марко. Они не понимали его: им нужно теперь уважение и мягкое кресло перед камином, а он в сорок лет должен начать новую жизнь.
Вода пенилась и искрилась. Гребцы пели, налегая на весла. Ветер налетал порывами. На мачте развевался лазоревый венецианский флаг. Корабль плыл и отражался в лазоревой Адриатике.
Сжав челюсти, Марко смотрел вперед. Рядом стоял широкоскулый Петр и щурил беспокойные узкие глаза. Хозяин произнес несколько слов по-татарски. Петр встряхнулся, осклабился, преданно прижал к сердцу руку.
Справа тянулись горы Далмации.
Пена взлетала перед крутой корабельной грудью. Чайки кружились, кричали и садились в воду. Светило осеннее солнце, и чайки казались темно-золотыми. Марко смотрел на них мрачно, чувствуя, как за спиной навсегда закрываются ворота Востока. Ему представлялись знойные песчаные пустыни и каменистые гоби, солончаки и такыры, сухие степи и тугаи, пики Памира и святилища Тибета, лессовые равнины и многомиллионные людские муравейники Китая, джунгли страны Мян, берега Суматры и Цейлона, благоухающие драгоценными деревьями, и неизвестные созвездия над волнами океана.
А впереди, за длинной косой Лидо, с оранжевыми парусами рыбаков, с толпой детей, собирающих устриц, с лесом корабельных матч, с замками и кампанилами соборов, прямо из моря вставала сияющая серебристой голубизной Венеция.
Холодный ветер заставлял кутаться в плащи и натягивать шапки на уши. Стены домов потемнели от сырости.
Но венецианцы, не обращая внимания на непогоду, по-прежнему толпились на набережных и площадях. Гондольеры с трудом удерживали равновесие на волнах Большого канала.
Хлопали паруса, и трепались цветные флаги многочисленных судов, пришвартованных к пристаням. Стаи гондол выплывали из узких каналов и направлялись к Сан-Джордже Маджоре, к Пьяцетте, Санта Кроче или мосту Риальто.
На одной из гондол рослый молодец, стриженный под скобку, крикнул, обращаясь к пожилому человеку, видимо, купцу среднего достатка:
