Мы с ним пережили множество приключений. Как-то с изумлением наблюдали мы двух в стельку пьяных ежей, объевшихся забродившими виноградинами, которые они подбирали под лозами. Колючие пьянчужки ходили кругами, икая и громко взвизгивая, и угрожающе шипели друг на друга при столкновении. Раз попался красный, как осенний лист, лисенок, который поймал среди вереска свою первую черепаху. Черепаха, как обычно в таких случаях, флегматично спрятала голову и ноги под панцирь и плотно закупорилась, словно дорожный чемодан. Но лисенок успел-таки заметить движение и осторожно, ушки на макушке, прохаживался вокруг черепахи, дожидаясь, пока она высунет голову и ноги наружу. Затем, поскольку он был еще только игривым детенышем, он быстрым движением ударил лапкой по панцирю и отскочил, а потом залег и, зажав головку между лапками, несколько минут наблюдал за черепахой. Наконец он живо скакнул вперед и после нескольких безуспешных попыток схватил все же добычу челюстями и с высоко поднятой головой гордо побежал через вереск. Здесь, в этих холмах, мы наблюдали, как черепашата вылупляются из яиц, разбивая тонкую, словно бумага, скорлупу; у каждой новорожденной черепашки был столь мудрый взгляд и такая морщинистая головка, словно с момента ее рождения прошли не минуты, а тысячелетия; здесь же я впервые наблюдал брачный танец змей.
Мы с Роджером пристроились под большим миртовым кустом, где было хоть немного тени. Нечаянно спугнув сидевшего на соседнем кипарисе ястреба, мы терпеливо ждали, когда он вернется на место, чтобы получше его рассмотреть. Вдруг примерно в десяти футах от нас я увидел двух змей, пробивавших себе путь сквозь коричневое сплетение стеблей вереска. Роджер, который боялся змей, жалобно заскулил и прижал уши. Я шикнул на него и стал наблюдать за змеями. Одна из них совершенно явно преследовала другую по пятам. «Интересно, зачем? — подумал я. — Неужели хочет съесть?» Наконец змеи выбрались из вереска, но когда они заползли в пучки выбеленной солнцем травы, я потерял их из виду. Проклиная судьбу, я уже готов был выбраться из своего укрытия и подойти поближе, однако они неожиданно возникли на сравнительно открытом месте.
Тут преследуемая змея остановилась, а та, что ползла сзади, устроилась сбоку. Так они с мгновение полежали неподвижно, а затем преследователь принялся тщательно обнюхивать голову преследуемой. Я решил, что первая змея была самкой, а вторая — ее дружком. Тот продолжал тыкаться головой в голову и шею подруги, пока слегка не приподнял их от земли. Самка застыла в такой позиции, а партнер, отодвинувшись на несколько дюймов назад, тоже поднял голову. Так оба и замерли неподвижно, и довольно долго таращили друг на друга глаза. Затем самец медленно скользнул вперед и обвился вокруг тела самки.
Обе переплетенные змеи поднялись вверх, насколько могли, чтобы не потерять равновесие, и некоторое время вновь побыли в неподвижности, а затем принялись раскачиваться, толкая друг друга, как борцы на ринге. Их хвосты извивались, цепляясь за корни травы — видимо, для пущей устойчивости. Вдруг змеи расплелись и распались, задние концы тел встретились — и, спутанные, словно играющие в цепочку на карнавале, они довершили свою брачную церемонию под лучами солнца.
В этот момент Роджер, который все с большим неудовольствием воспринимал мой интерес к змеям, встал и отряхнулся, давая понять, что с его точки зрения нам лучше продолжить путь. К несчастью, змеи заметили его. На какое-то мгновение они сплелись в клубок, блестя кожей на сеянце, затем самка выпрямилась и быстро поползла под покров вереска, волоча за собою партнера, по-прежнему приплетенного к ней с хвоста и оттого выглядевшего весьма беспомощно. Роджер взглянул на меня, слегка чихнул от удовольствия и завилял своим куцым хвостом. Но я был очень недоволен его поведением и сказал ему пару ласковых. В конце-то концов, втолковывал я, он и сам ухлестывает за суками — и как бы он себя почувствовал, если бы как раз в минуту безумной страсти его застигла какая-нибудь опасность и его бы вот так же позорно уволокли с поля любви?
Когда настало лето, остров наводнили толпы цыган — помочь в уборке урожая, а заодно стянуть все, что плохо лежит. Вот они целыми семействами движутся по белым от пыли дорогам на осликах или покладистых маленьких пони, блестящих как каштаны; глаза у цыган черные, словно ягоды терновника, кожа почти дочерна сожжена солнцем, волосы растрепаны, лохмотья — под стать прическам. Их таборы при всей своей нищете — само очарование: на дюжине костров дюжина котлов, в которых булькает всякая всячина; старые женщины, сидящие на корточках в тени грязных палаток с односкатной крышей, старательно ищут насекомых в головах у малышей; ребятишки постарше, встрепанные, как листья одуванчиков, с криками катаются и играют в пыли. Те из мужчин, у которых есть побочная работа, заняты ею: один связывает разноцветные воздушные шары, так что вместе они образуют причудливые звериные морды; другой — похоже гордясь, что будет показывать представление театра теней с Карагеозисом[6], подновляет фигурки и повторяет кое-что из вульгарных шуток и непристойностей означенного героя, вызывая хихиканье красивых молодых женщин, помешивающих варево в котлах или что-то вяжущих где-нибудь в тенечке.
Мне всегда хотелось сдружиться с цыганами, но они — осторожный и недоверчивый народ — едва терпели греков.
Моя же выгоревшая добела на солнце копна волос и голубые глаза автоматически вызывали у них подозрение, и хотя цыгане и разрешали мне бывать у них в таборе, но никогда не шли на контакт — в отличие от крестьян, с охотой рассказывавших о своей личной жизни и чаяниях. Однако именно цыгане оказались, хоть и косвенно, виновниками переполоха в нашем семействе. На этот раз я был совершенно ни при чем.
… Близился к концу необыкновенно жаркий летний день. Мы с Роджером устали как собаки, преследуя крупную и очень возмущенную змею вдоль разрушенной каменной стены. Но стоило нам преодолеть одну часть стены, как эта тварь благополучно переползала на другую. В конце концов мы вынуждены были признать свое поражение и теперь, взмокшие, запыленные и изнывающие от жажды, топали восвояси. У меня была только одна мечта — напиться чаю. За поворотом открылась небольшая долина, и тут я увидел человека, чем-то похожего на необыкновенно большую собаку. Я подошел поближе, пригляделся — и не поверил глазам своим: с человеком был медведь. Я так удивился, что невольно вскрикнул.
Медведь встал на задние лапы и повернулся ко мне. Человек тоже повернул голову. Оба с мгновение вглядывались в меня, а затем человек помахал рукой, как бы приветствуя случайного встречного, и продолжил раскладывать под оливой свои пожитки, а медведь вновь уселся на корточки и стал с интересом наблюдать за своим хозяином.
