Читаем без скачивания Мой личный враг - Татьяна Устинова

Филипп видел, что Ивану до смерти хочется остаться вдвоем со своей Машей, но он держался, принимая их истерическую радость и еще не веря, что жив и здоров и-с ними! Благодарный им за столь буйный прием, он молча улыбался и тискал Машину руку, иногда прикрывая глаза, как будто от боли…

Иван проводил их до машины, именно он. Маша, повисшая на его руке, в счет не шла. Она ничего не видела и не понимала, кроме того, что держится за эту большую, загорелую, любимую руку…

— Мне бы с вами поговорить, — обратился Иван к Филиппу, прощаясь. Уже погруженная в машину, Александра стучала в стекло и неистово махала рукой, как будто уезжала в Антарктиду. — Я отосплюсь, немного сориентируюсь в ситуации и позвоню.

— Пожалуйста, — с удивлением сказал Филипп.

«Что он может обо мне знать? — мелькнула у него мысль. — Сегодня мы видели друг друга первый раз в жизни».

— Вы… поосторожнее, — посоветовал Иван, обнимая Машу за плечи. — Черт знает, что здесь творится. Я завтра же позвоню. А Сашка пусть дома посидит.

— Вам что-то известно? — спросил Филипп довольно холодно.

— Сегодня днем я вытащил ее из-под машины, — сказал Иван. — Вылетела, как из-под земли, и пропала. Ни номеров, ничего… Не думаю, что это случайность.

У Филиппа екнуло сердце, по позвоночнику прошел холодок.

— Да, — согласился он, — это не случайность. Вот что, Иван… Вы завтра, когда… выспитесь, позвоните мне на мобильный. Договоримся о встрече.

— Мне бы нужно кое-что выяснить, — морщась, проговорил Иван.

— Нет, — твердо сказал Филипп, — не нужно. Сначала поговорите со мной.

Тон у него странным образом изменился. Теперь он говорил так, что Иван Вешнепольский, журналист и солдат, обожженный боями и пленом, не стал ему возражать.

— Доедет? — спросил Филипп, кивая на Ладу, заводившую мотор «Хонды» на другой стороне.

— Доедет, — улыбнулся Иван. — Она часто ездит не приходя в сознание.

И они расстались до завтра.

Александра на соседнем сиденье перестала петь и сообщила Филиппу, что сегодня вернулся Иван Вешнепольский.

— Я знаю, — сказал Филипп. — Ты мне лучше ответь, как я тебя на пятый этаж потащу? Лифт-то опять не работает…

Из всех отмечавших в Потаповском переулке возвращение Ивана Вешнепольского Лада Ильина оказалась самой трезвой.

После разговора с Викой алкоголь ее не брал, да она и не слишком старалась напиться. Она была счастлива, что вернулся Иван, счастлива, что счастлива Маша. Полвечера она проревела над их внезапным сказочным воссоединением, а полвечера — над своей загубленной жизнью.

Было и еще кое-что.

Иван произвел на нее удручающее впечатление. Она знала его меньше всех, может быть, поэтому сразу увидела, как чудовищно, непоправимо он изменился. Ни Санька, ни Маня в счастливом угаре встречи не обратили на это внимания, а Лада не могла отделаться от мысли, что это совсем не тот человек, который в сентябре водил Александру в бар обедать.

Он очень похудел, как-то усох и съежился, а был громадный, широкий, необъятные плечи, руки-лопаты. Он носил свитера, не признавая официальный пиджачно-галстучный стиль, и, когда засучивал рукава, больше походил на кузнеца, чем на журналиста. Ему совершенно не шла его легкомысленная светлая машина, и, как подозревали редакционные барышни, поголовно в него влюбленные, именно поэтому он купил массивную и широкую «Тойоту».

Лада смотрела на него, и у нее от жалости прерывалось дыхание. Ребенок, которого хочется утешить… А еще несколько месяцев назад трудно было даже представить, что Иван Вешнепольский способен вызывать жалость.

Едва ли он сможет теперь работать, подумала Лада. Безжалостная и беспристрастная камера сразу покажет то, что увидела Лада, — безмерную усталость, пустые глаза, вялые, раздавленные, что ли, эмоции, которые раньше били через край, так что-их приходилось сдерживать… И не будет Ивану Вешнепольскому ни снисхождения, ни пощады, и останется ему одна только смертная мука — не справился, не выстоял, не удержал себя на этой стороне, шагнул туда, откуда уже не вернуться обратно, в нормальную жизнь…

Лада кое-как приткнула «Хонду» к сугробу — все остальные места были уже давно заняты — и поплелась к подъезду. Предстояла обычная ежевечерняя эпопея поиска ключей. Происходила она обычно у подъездной двери, под лампочкой. Ругаясь и чуть не плача, Лада рылась в сумке, вытаскивала из нее что угодно, но только не ключи, злилась, совала все обратно… Иногда, придя в неистовство, вываливала все содержимое на близстоящую лавочку и копалась в нем, как собака в отбросах, так же по-собачьи рыча от злости.

Сейчас на лавочке, сгорбившись, сидел какой-то алкаш, и долго трясти перед его носом раззявленной сумкой не было никакого резона. Сразу вспомнились все пережитые страхи и ужасы, и Лада решила позвонить дежурной бабульке Раисе Никитичне, чтобы она открыла. А ключи от квартиры можно и внутри поискать. Там, по крайней мере, светло, и железная дверь защищает от мира.

Отгоняя страшные мысли, Лада быстро пробежала оставшееся до подъезда расстояние, опасаясь, что алкаш увидит ее и непременно привяжется. Добежав до двери, она нажала кнопку. Домофон переливчато и очень громко запел, и краем глаза Лада заметила, что алкаш встрепенулся и медленно поднялся с лавочки.

А Раиса Никитична, должно быть, видела седьмой сон.

Намеренно не глядя в сторону алкаша, она нащупала в сумке никогда не использовавшийся газовый баллончик — «психологическое оружие», как говаривал ее отец, и в это время алкаш хриплым замученным голосом проговорил:

— Лада…

Она стремительно обернулась, держа баллончик наготове.

— Это я, — сказал алкаш и откашлялся, как провинциальный трагик на премьере. — Не надо меня поливать из этой штуки…

— Господи боже ты мой, — пробормотала Лада, рассматривая алкаша во все глаза. — Тебя выгнали не только с работы, но и из дома? И теперь ты ночуешь на вокзалах и в люках теплотрассы? Полное и окончательное падение? Деградация личности?

Он неожиданно засмеялся громким хриплым смехом.

— Я забыл, какая ты, — сказал он, так же неожиданно перестав смеяться. — Ты меня разлюбила за то, что я тогда… устроил? На Канарах?

Лада взяла его за шелковый пятисотдолларовый шарф и втащила на крыльцо, под свет.

— Где твоя машина, убогий? — дрогнувшим голосом спросила она. — Почему ты сидишь на лавочке, как последний бомж? Зачем ты приехал? Порасспросить меня, как я провела время на Канарах?

— Моя машина вон там. — Он ткнул рукой куда-то в сторону. — Я вылез из нее, когда начал засыпать. Я думал, что усну и пропущу тебя. Если ты, конечно, вернулась бы до утра…

— Конечно, — согласилась Лада. Он не имел никакого права на ревность или недовольство, и оба они это знали.

В скудном свете лампочки Лада заметила, что у него было серьезное и грустное лицо, глаза в густых тенях, и дневная щетина уже не делала его похожим на капитана пиратского брига.

— Ну что? — спросила она, не зная, что делать дальше: пригласить его к себе? отправить домой? покурить с ним на лавочке, как в десятом классе? — Плохо все?

Он посмотрел на нее сверху вниз.

Он ее так любил, что даже не знал, как ей сказать об этом.

Его отставка все упростила. Не замутненные никакой внешней шелухой чувства теперь окончательно определились. Он не сразу это понял, а когда понял. Лады Ильиной уже не было рядом.

«Ладно, как-нибудь обойдется», — решил он и, наплевав на многолетний дипломатический опыт, бросился вперед. В конце концов, хуже не будет. Куда уж хуже…

— Я развелся с женой, — сообщил он. — Потому и не приезжал так долго. Разводился.

— Зачем? — спросила Лада. — Что за героические подвиги?

— Лад, — сказал он, впервые проявляя признаки нетерпения, — я люблю тебя. Ты это отлично знаешь. Я хочу жениться на тебе, родить ребенка и повезти его в Диснейленд. Или еще куда-нибудь.

Василий Михайлов и впрямь был помешан на детях. Его жена, супербизнес-леди, вообще не понимала такого слова — ребенок. И Васятка возился с племянником и племянницей, тратил на них время, деньги, силы, помнил их дни рождения, склонности, характеры, в выходные возил в парки и бассейны, на каникулы забирал к себе на дачу, несмотря на отчаяние и ужас дорогой супруги. Супруга, кстати, на это время обычно съезжала в отель. Ладу это страшно забавляло.

— Как же она тебя отпустила? — спросила Лада. Зажигалка щелкала, летели искры, но пламени не было. Васятка достал из кармана свою и дал ей закурить.

— Зачем я ей теперь нужен? Теперь я — никто. — Он беспечно махнул рукой. — Мне сорок лет, у меня ничего нет, кроме квартиры и машины. Даже перспектив никаких. Дачу забрали. Денег в банке — кот наплакал. Назначат скорее всего в Африку или, если кто-нибудь поспособствует, в Болгарию какую-нибудь.