К: Ну, наделала я делов. Вы будете сердиться, но я это сделала.
Т: Что именно?
К: Съездила в Бахчисарай и посмотрела на эту Лену. И поговорила с ней. Знаете, я много чего увидела и поняла, но, как всегда, не удержалась и сделала кое-что лишнее.
Лариса тщательно рассказала о встрече с Леной. Она нарисовала полностью негативный портрет глупой, корыстной, внешне непривлекательной и внутренне пустой девицы, у которой нет даже выраженного интереса к отношениям с мужем клиентки. Лариса много раз подчеркивала, что ее соперница аморфна и пассивна, ничего из себя не представляет, что это просто "комок вялого, непропеченного теста" и т.п. Ее рассказ был содержательным, очень эмоциональным и подробным, но вполне связным и цельным, последовательным и логичным. По мере слушания у терапевта возникал классический для структурно-аналитической парадигмы вопрос "Che vuoi?" ("Чего ты хочешь?"), иначе – "Ты говоришь мне это, однако чего ты хочешь, что ты имеешь в виду?"
Опыт показывает, что чрезмерная тщательность рассказа клиента, обилие в нем мелких подробностей почти всегда маркируют разрыв между высказываемым и высказанным: дискурс "о чем-то конкретном" несет важное сообщение на другую тему[37]. Вопрос "Зачем клиентка рассказывает это?" настоятельно требовал ответа. Этот ответ мог бы пролить свет на желание Ларисы; не на явно артикулируемое желание принизить соперницу, изничтожить ее и при помощи такого "магического уничтожения" уничтожить саму проблему, но на латентное бессознательное желание, о котором ей самой ничего не известно.
Бессознательное желание обнаруживает себя только посредством вытеснения, в форме истерического требования, логика которого примерно такова: я требую от тебя нечто, но на самом деле я требую, чтобы ты отверг мое требование, поскольку я хочу совсем другого! В реальном дискурсе это выглядело следующим образом:
Т: Лариса, Вы очень подробно рассказали мне о том, как Лена выглядит, привели немало образных сравнений, ассоциаций – и все-таки снова и снова возвращаетесь к интерпретации того, что она из себя представляет.
К: Я просто хочу, чтобы Вы составили себе правильное мнение. Она действительно настолько ничего из себя не представляет, что даже удивительно, что Виктор в ней нашел. Это же просто размазня какая-то!
Т: Я это поняла.
К: Нет, Вы не понимаете! Тут дело не в том, что она – полное ничтожество… Вы бы видели эти сальные, немытые космы, нос картошкой, ноги неопрятные, грязные. Полное убожество! Я только на нее глянула – и вся моя злость куда-то делась. Кроме гнева на мужа, конечно. И вот на это он польстился? Да мне ее даже жалко стало – сидит, трясется, ничего сказать не может. Физиономия тупая, сонная – так и хочется встряхнуть ее хорошенько.
Т: Вам хотелось ее встряхнуть?
К: Нет, Вы знаете, мне хотелось сделать другое. Мне хотелось посадить ее в машину, привезти в Севастополь, показать ей наши рестораны, фирму, дом и сад, фотографию сына и сказать: "Вот это все мы создали с мужем, мы создавали это больше десяти лет, а ты хочешь все разрушить?" Но когда я увидела, что она такое… Так можно было бы вести себя с женщиной умной и гордой, а ей я в конце концов дала два рубля на такси, у нее даже не было денег, чтобы домой добраться.
Т: А откуда она должна была добираться домой?
К: Ну, Вы знаете, мы с ней долго разговаривали в кафе, потом поехали за город… Она за день выпила две бутылки шампанского. Мы сидели за столиком, так молодые люди, ее ровесники, на нее и внимания не обращали, а ухаживали только за мной. Причем один из них оказался другом ее приятеля, того, за которого ей бы хотелось выйти замуж, она мне потом рассказала.
Т: Так Вы провели с ней целый день?
К: Ну да. Я вечером приехала домой и сразу залезла в ванную, просидела там часа два – такой грязной себя чувствовала. Ну, Вы понимаете… (Долгая пауза. Затем Лариса разражается истерическими рыданиями, плачет долго и безутешно). Все это, конечно, ужасно, я даже не хотела Вам говорить.
Т: Почему?
К: Я прекрасно понимаю, какую глупость сделала. А после этого, когда муж приехал с работы… Вы не поверите – я выпила целую бутылку водки, не пол-литровую, а ноль семьдесят пять. И даже пьяной не была… то есть сначала. Это была безобразная сцена… Помню, я кричала так, что прибежал из гаража охранник. Не знаю, что Виктор делал, помню только, что он спрятал все ножи на кухне. В общем, все пошло в разнос. (Снова плачет)
Т: Я хочу задать вопрос. В этой истории непонятно следующее: почему, убедившись, что подружка мужа – полное ничтожество, Вы провели с ней столько времени? Подумайте и попробуйте ответить максимально правдиво, не подыскивая для себя рациональных мотивировок или оправданий.
К: Я не знаю. Мне захотелось… Точнее, мне не хотелось, но… Не могу сказать.
Комментарий. В этот момент стали обрисовываться общие контуры симптома, как он трактуется в лингвистической терапии. Симптом представляет собой фрагмент Реального (бессознательного), благодаря не-знанию и не-узнаванию которого может существовать воображаемое Я субъекта. Я клиентки в силу отягощенности симптомом не способно к рефлексии, к уяснению своих предпосылок и становится игрушкой неподвластных Я бессознательных сил. Анализируя симптом, поясняя его смысл, терапевт подвергает опасности онтологическую устойчивость этого нарциссического Я. Знание, полученное в анализе – это знание о недоступном клиентке Реальном; однако, продвинувшись слишком далеко, терапевт рискует расшатать ее устойчивость и позитивность.
Бессознательный страх перед этим маркирует самое начало рассказа ("Вы будете сердиться"), им же объясняется нежелание Ларисы рассказать о том, сколько времени и как она провела с Леной. Семантика описания последней, как и другие означающие в дискурсе клиентки указывают на то, что Лариса чувствует себя испачканной, грязной. Перед нами проблема, связанная с анальной стадией личностного развития: клиентка чувствует себя грязной, если теряет контроль над ситуацией. Она беспомощна, испытывает сильный стыд и вину, прежде всего потому, что отчасти наслаждается этим. В качестве наказания и возмездия Лариса прибегает к самодеструктивному поведению. Саморазрушительные действия и поступки усиливают ощущение беспомощности, слабости и невозможности контролировать ситуацию. Круг замыкается.
Смысл симптома, как он был обнаружен в процессе терапии, порождается коннотацией, взаимосопряжением двух разнородных серий или цепочек событий. Одна из цепочек (маркер – "измена") выступила в качестве означаемой и сознательно предъявлялась клиенткой в ходе рассказа о проблеме, другая, будучи бессознательной (маркер – "грязь"), функционировала в качестве означающей, придавая смысл первой цепочке или, по Лакану, “обеспечивая смысл симптома”. После анализа всей коннотативной цепочки означающих (начиная с первого, "скверный запах изо рта" – универсальная метафора опасений, связанных с началом анализа) стало понятно, чем может определяться эффективная стратегия преобразующего воздействия. Однако, прежде чем описать ее, нужно остановиться несколько подробнее на терапевтической трактовке симптома.
Лакан, как известно, абсолютизировал симптом, рассматривая его в качестве универсального феномена и первоосновы социального бытия субъекта: почти все рассматривалось им как симптом, так что, в конечном счете, даже женщина была определена как симптом мужчины (и наоборот). Представления о симптоме стали ответом структурного психоанализа на извечный вопрос философии – "Почему вместо ничто существует нечто?" Это нечто, существующее на месте ничто, и есть симптом, однако лингвистическая психотерапия склонна принимать во внимание прежде всего языковую, семиотическую природу симптома, а отнюдь не его онтологизирующий эффект. Последний важен лишь как предпосылка фантазма, в котором (или посредством которого) симптоматическая феноменология может быть преобразована в менее травматичную и более устойчивую тотальность личностного (экзистенциального) бытия и социального функционирования субъекта.
Семиотика симптома связывает последний не только с нарциссической феноменологией субъекта, но и с символическим порядком языка, порядком, нарушенным форклюзией (вытеснением, отбрасыванием – см. параграф 3.1. наст. книги) некоего реального ядра, вокруг которого структурируется взаимодействие означающих. В лингвистической психотерапии абсолютизация означающего уместна и правомерна, поскольку является действенным терапевтическим приемом, посредством которого конструируется фантазм, трансформирующий симптом клиента и предлагающий ему новое место в символической структуре мира как упорядоченной совокупности объектов и субъектов.
