Старший лейтенант Орловский, в батальон которого влились обе курсантские роты, молодой, ловкий, с круглыми, как пуговицы, заносчивыми глазами, объявил перед строем:
— Жалоб на тяжесть учебы в батальоне принимать не буду. В санитарную часть без особой нужды ходить не советую.
Это было последнее, что запомнили курсанты. Остальные события этих тяжких двух недель запечатлелись в голове смутно, расплывчато, урывками, будто в бреду. Подъем в темноте в половине шестого утра. Умывание, ячневая каша, кружка пахнущего вчерашним супом чая и сразу начиналось: рытье окопов, стрельба из личного оружия, марш-броски в противогазах с полной боевой выкладкой. Лежали в узких щелях, а сверху, лязгая гусеницами, проползали танки. Черная утрамбованная земля под их тяжестью дрожала, трещала и рвалась, как старая материя. В них бросали деревянные болванки, имитирующие гранаты, бутылки с горючей смесью. После обеда ползанье на брюхе по колючей траве, полоса препятствий, стрельба из пулеметов и автоматов, разведка. А ночью тревога и марш-бросок…
От этого времени в памяти остался лишь автомат ППШ, лопата, противогаз, каска и бесконечная смена команд. Только один раз разрешили сходить в соседнее село Данилово на танцы. Среди курсантов было много страстных танцоров, но в Данилово никто не пошел — все спали на нарах мертвецким сном.
В первые же дни на стрельбище отличился Васятка Петров. Стреляли из трехлинейных винтовок по грудным мишеням на сто метров в положении лежа. Три патрона давали пристрелочных, пять зачетных. После того как отделение отстрелялось, подошел старший лейтенант Акопян, спросил:
— В трэтью мишень кто стрэлял?
— Я, — ответил Васятка.
— Я вам, Пэтров, новую мишень повэсил. Возьмите двэнадцать патронов и стрэляйте по четыре с положения лежа, с колена и стоя.
Вася спокойно, патрон за патроном посылал в грудь фашиста. Старший лейтенант принес мишень и показал курсантам. Только два патрона попали в девятку, остальные в самый центр мишени. Да так кучно, что их можно было прикрыть кружком, чуть больше пятака.
— Хорошо стрэляете, Пэтров, — похвалил Васю Акопян, сворачивая мишень и пряча её в карман. — Доложу комбату. Когда прибудэм на фронт, пошлем вас в школу снайперов. Согласны?
— Не знаю, — нерешительно проговорил Вася. — С ребятами неохота расставаться, товарищ старший лейтенант.
— Ладно, будет врэмя подумать. — Акопян стоял, не спеша курил, не давал команды продолжать стрельбы.
— Скоро нас на фронт отправят? — спросил Пашка. — Надоело здесь. Всю душу этой муштрой вытрясли.
— Надоело? — Акопян странно усмехнулся, бросил и затоптал окурок. — Еще вспомянете, Щекин, эти дэнечки.
Каждые несколько дней закончившие подготовку маршевые роты уходили на фронт. На плацу выстраивался весь полк. На обитую красным сатином трибуну поднималось командование. Командир полка, низенький усатый майор с удивительной фамилией Аш, обращался к отъезжающим с речью.
— Товарищи бойцы и командиры! — кричал он высоким, по-юношески звонким голосом, слышным в самых далеких рядах. — Проклятый и жестокий враг стремится поработить нашу родную советскую землю. Фашистские выродки топчут наши поля…
Речь его была короткой. Так же кратко выступали отъезжающие. Они клялись не жалеть ни крови, ни самой жизни в борьбе с ненавистным захватчиком. Оркестр играл марш — и строй красноармейцев скрывался в дорожной пыли.
В двадцатых числах сентября настала очередь курсантского батальона. Вечером погрузились в ожидавшие на станции теплушки — и поезд тронулся.
— Куда путь держим, товарищ старший лейтенант? — выспрашивал у Акопяна Юрка Гурович. Как и многие, он заметил, как изменился командир роты в запасном полку. Стал мрачен, неразговорчив. Раньше ходил до синевы выбрит, от него издалека пахло цветочным одеколоном. Теперь бывал часто небрит. Его черная колючая щетина особенно бросалась в глаза.
— Командование сообщит в соответствующий момэнт, — уклончиво, со свойственной ему напускной таинственностью, ответил Акопян.
Первые сутки в поезде после двухнедельной муштры в Денисовке батальон отсыпался. Вагоны мотало из стороны в сторону, как при корабельной качке. Могучие кедры и разлапистые ели подступали к самым путям. Проехали Южный Урал. Промелькнули города Челябинск, Златоуст. По сторонам железнодорожных путей день и ночь полыхали заревом домны. Казалось, от их жара нагрелся воздух и стало теплее. Только к середине второго дня немного отоспались, оживились, собрались у открытой двери вагона.
— Где же твой Дьепп, Бластопор? — спрашивал Паша Щекин, напоминая Мише давний разговор. — «Пошлют в тыл с диверсионными целями», — скопировал он голос товарища. — Теперь дураку ясно, куда едем.
Да, теперь, когда проехали Уфу и круто свернули на юг к Куйбышеву, стало совершенно очевидно, что эшелон движется прямо к Сталинграду.
Утром Акопян принес свежую газету. В сводке Совинформбюро сообщалось, что наши войска ведут ожесточенные бои в центральной и южной частях Сталинграда с мощной группировкой врага. Противник силою до пяти дивизий пытается прорваться к Волге и расчленить оборону наших войск.
— Скорее бы уже приехать туда, — негромко сказал Юрка Гурович. И вдруг, вскинув свою тяжелую, стриженную под машинку голову, глядя на окружавших его ребят, спросил, переходя на шепот: — Неужели и мы, молодые, дружные, неплохо обученные, не устоим?
— Лично я отступать не собираюсь, — спокойно сказал Алексей.
— Мы тоже, — поддержали его Пашка и Степан Ковтун.
Еще задолго до линии фронта навстречу стали идти поезда с ранеными. На станциях сквозь окна классных вагонов и открытые двери теплушек их можно было хорошо рассмотреть — в бинтах, пропитанных кровью, в неуклюжих гипсовых повязках, бледных, истощенных.
— Опять везут, родимых, — говорил Пашка Щекин, завидев очередной состав, не в силах оторвать глаз от бегущих мимо вагонов. — Постарался немец. — И он длинно и смачно, как бывало давно, еще на первом курсе, ругался.
Ребята сразу умолкали и подолгу смотрели в окна проносящихся мимо поездов. На одной из станций какой-то пожилой раненый крикнул, высунувшись из окна:
— Эй вы, морячки, небось, и немца живого не видели? Погладит он вас по мягкому месту!
— На тебя, папаша, не будем похожими, — громко парировал Алексей. — Драпать и штанов терять не собираемся!
— Видали таких героев, — насмешливо ответил пожилой. — В бою бы на вас поглядеть. Там по-другому запоете, соколики.
Месяца три назад, когда в таком же эшелоне его везли на фронт из Сибири, он тоже думал, что другие драпают, а они будут стоять насмерть. Но оказалось, что натиск немцев не так просто остановить. Ехавшие под Сталинград парни годились ему в сыновья. Подумал сейчас: «Гонору у пацанов много, а опыта нет. Видно сразу, что не обстреляны. Пройдет неделя-другая, и немец выбьет половину, а тех, кому повезет, кого пуля или осколок не убьют, а только ранят, отправят, как и их, в далекий тыл». Ему стало жаль этих парней и, снова высунувшись из окна, он крикнул:
— Первым делом, хлопцы, окапываться силенок не жалейте!
Но слов его уже никто не слышал.
Когда стемнело, Миша и Алексей сели у открытой двери вагона. Сумерки располагали к воспоминаниям.
— У нас в Киеве с раннего утра во дворе кричали, предлагали свои услуги точильщики, стекольщики, пильщики дров, старьевщики. А если к кому-нибудь приходили гости, то никогда сразу не поднимались наверх в квартиры, а проверяли с улицы, дома ли хозяева: «Манька! Ты дома?» Мама злилась, а мне было смешно, — рассказывал Миша. Если бы его спросили, почему он вспомнил сейчас именно об этом, он бы не ответил. Последние дни в голову лез всякий вздор, всякие пустяки и подробности. Все, что было до войны, стало казаться интересным, значительным и трогательным.
— А мы весело жили, — заговорил Алексей. — Соберемся вечером у кого-нибудь дома, послушаем радиоспектакль, потанцуем «Утомленное солнце» — и айда всей ватагой гулять по городу.
