— Марш! — исступленно закричал он тогда и замахнулся рукой, словно хотел ударить. Потом круто повернулся и ушел к себе.
Старики продолжали неподвижно стоять на месте.
— Что ж мне теперь делать с вами? — рассердился полицейский. — Ну до чего ж вы, старики, вредные, скажу я вам! И помереть никак не помрете! Куда мне вас теперь вести? — Он подумал и махнул рукой. — Ладно, идите пока по домам. А я господину коменданту доложу о вас, нехай распорядится. Расстрелять вас всех надо, другого выхода нет.
— Спасибо за доброе слово, господин полицейский! — кротко поклонился Булыга.
Уже у заводских ворот Тараса нагнал мастер в немецкой спецовке. Он был бледен.
— Извините меня, — прошептал он, хватая Тараса за рукав. — Уж вы извините меня за мою малую душу. Не сумел я отказаться от этого ремонта, да и не подумал. А теперь уж поздно... Только вы хоть то поимейте в виду, — торопливо прибавил он, — что я вас сейчас не выдал. Учтите хоть это!.. Ведь я же знаю, какие вы мастера.
— Я не поп и не судья, — непримиримо покачал головой Тарас. — Каждый человек живет по своей совести.
Дома Тарас застал только Андрея, женщин не было.
— Тебя-то мне и надо! — сказал Тарас сыну. — Садись!
Тот сел.
— Ты, Андрей, — начал Тарас, — хоть какой-никакой. а все-таки человек военный... Так?
— Ну, так... — ответил сын и тоскливо подумал: «Долго он надо мной издеваться будет? Или это теперь навсегда?»
— Не вояка, конечно, об этом говорить не будем, — продолжал Тарас. — а все-таки кое-чему тебя учили? Так?
— Ну, так.
— Вот ты мне и скажи: с какого расстояния надо гранату кинуть так, чтобы танк разворотить?
— А вам зачем? — усмехнулся Андрей. — Кидать гранаты собрались?
— А может, и собрался! Был бы помоложе — кидал бы. В плен не сдавался б, будь спокоен.
— С пяти, с десяти метров вернее всего... — зло ответил Андрей.
— Так близко? — удивился Тарас. — Это что ж — значит, жди, пока на тебя танк наползет? Так, что ли?
— Ну, почти так...
— Большая смелость для такого подвига нужна. Тут надо душу иметь железную!
— Д-да... Разумеется.
— И что же, — спросил Тарас, — находятся такие смелые люди, а?
— Есть, конечно... Да вам-то что? — насторожился сын.
— Да-a... Есть... — вздохнул старик. — Счастливые те отцы, у которых такие дети! Ну, ладно! Теперь другой вопрос: а броня? Броню танка гранатой ведь не возьмешь? Выходит, тут пушкой надо брать? А?
— Ну, пушкой...
— И не всякой пушкой, заметь! Тяжелый танк легкой пушкой не возьмешь?
— Конечно.
— Значит, должны тяжелые пушки, мощные быть? Так?
— Ну, так...
— Выходит, и пушки есть. Значит, есть! Есть! — торжествующе крикнул старик и ударил ладонью по столу. — Есть, чертов ты сын, наша армия! А я из-за тебя чуть веры не лишился.
— Послушайте! — в бешенстве вскочил Андрей.
— Нет! — оборвал его отец. — Теперь ты меня слушай. Мой приказ. — Он встал из-за стола перед Андреем, грозя ему черным узловатым пальцем. — Под Сталинградом или в другом месте, про то не ведаю, набито много немецких танков. Немцы сюда их привезли. Чинить. Подлых рук ищут. Так вот тебе мой последний сказ, Андрей. Ты что хочешь с собой можешь делать, хоть в полицию иди служить. Мне до тебя дела нет! Я тебя из своей души вырубил. Но на завод... Слышишь? На завод... — он остановился, захлебнувшись кашлем.
Бледный Андрей молча стоял перед отцом.
— Я тебя мальчонкой, — продолжал Тарас, — на завод привел и к своему верстаку поставил. Я тебе, чертов ты сын, свой напильник дал и показал, как его держать в руках надобно. И объяснил я тебе, чертов ты сын, какой напильник к чему — какой драчовый, какой личной, какой бархатный. Так? И если ты, сукин сын, теперь отцовским напильником посмеешь... посмеешь... Я тебя сам, своими руками! А в остальном, — устало махнул он рукою, — живи как сам знаешь. Что хочешь делай!
3
— Что хочешь делай! — сказал ему отец, а Андрей и не знал, что ему с собой делать.
Сам лишенный всех человеческих прав, он не мог быть семье ни заступником, ни кормильцем. Он был лишний рот, ничего больше.
Его жизнь теперь не имела ни смысла, ни оправдания, ни даже цели. Зачем ты живешь на земле, Андрей? На это ему ответить было нечего.
Даже в плену у него была цель жизни: выбраться, вырваться из-за колючей проволоки. Ну, выбрался! Живя у Лукерьи, он лелеял новую цель: добраться, во что бы то ни стало добраться до семьи! Ну, добрался! И повис на шее семьи тяжелым грузом... Дальше что? Он не знал, что дальше...
Отец его, Тарас, жил и терпел муки и берег семью ради того, чтобы дождаться прихода наших. Ждать, ни в чем не покоряясь врагу, — вот ради чего жил, стиснув зубы, старый Тарас.
Андрей не имел права ждать. Ждать, пока тебя — здорового человека военного возраста — прядут и освободят? С какими же глазами ты к освободителям выйдешь?
Но и ждать было невыносимо: голод повис над семьей. Андрей голову ломал над тем, как беде помочь, но придумать ничего не мог. Идти на работу? Куда? Да и работа на врага не кормит, а сушит. Не в полицию же идти служить в самом деле.
Полицейские пронюхали про возвращение Андрея. Долго вертели его бумаги в руках. Придирались. Требовали, чтоб стал на учет, определился на место. Андрей отговаривался болезнью. Потребовали справку от врача, но намекнули, что можно обойтись и «по-хорошему» — взяткой. Но взятку давать было не из чего. Андрей отдал полицейскому зажигалку, которую от нечего делать смастерил для себя. Полицейский ваял.
«К Лукерье в деревню пойти, что ли, добыть хлеба для семьи?» — подумал как-то Андрей и долго потом носился с этой мыслью. Но жене побоялся сказать. Ни слова не проронила тогда Антонина в ответ на его признание и потом не обмолвилась ни разу, но Андрей чувствовал: касаться этого не надо, нельзя.
Лукерья Павловна сама пришла в дом Тараса. Неожиданно. В полдень, когда дома были только бабка Евфросинья да Антонина.
Робко отворила калитку. Что, Андрей Тарасович Яценко здесь проживает? — конфузясь, спросила она у Антонины.
— Д-да... — удивленно отозвалась та и стала разглядывать незнакомую гостью: ее деревенский наряд, узелок в руках.
— А его видеть... можно?
— Его дома нет. Но он скоро будет. Вы подождите.
— А вы кто же будете?.. — опасливо спросила женщина. — Жена?
Что-то в ее голосе заставило Антонину ответить:
— Н-нет... Сестра.
— А! — обрадовалась женщина и облегченно вздохнула. — Значит, дошел он? Живой? — И она радостно засмеялась.
Они все еще стояли у калитки.
— Вы Лукерья Павловна? — тихо спросила Антонина и вдруг почувствовала, что все лицо ее заливается краской.
— Да! — удивленно ответила гостья. — А что, вам про меня рассказывал Андрей Тарасович?
— Да... Рассказывал... — не глядя на нее и комкая край фартука, сказала Антонина. — Да вы что же стоите здесь? — встрепенулась она вдруг. — Вы проходите, проходите в комнаты...
— Нет, ничего. Вы не беспокойтесь! Вы не беспокойтесь! Я и тут подожду. Значит, живой? — снова повторила она и опять радостно вздохнула.
Антонина ввела ее в комнату, усадила за стол. Лукерья Павловна осторожно повела взглядом вокруг.
— А где же жена?.. — спросила она, с трудом произнося слова. — Что, нашел жену Андрей Тарасович?
— Н-нет... — запинаясь, ответила Антонина. — Жены у него нет.
— Как нет? Он сказывал, жена есть.
— Д-да... Но она уехала... Эвакуировалась. Пропала без вести... Так и нет вестей...
— А! — покачала головой Лукерья. — А уж он убивался по ним как, по жене да по девочке. Он ведь знаете какой? — застенчиво улыбнулась она. — Он ведь нервный да ндравный...
— Да, знаю...
— Значит, живой! — в третий раз повторила она и опять тихо, счастливо улыбнулась.
В это время и вошел Андрей. Увидев Лукерью рядом с женой, он испуганно отшатнулся. Потом подошел... Лукерья радостно поднялась ему навстречу, краснея и прижимая руки к горлу, но вдруг, случайно взглянув на Антонину, остановилась. Что-то — она и сама не знала что — заставило ее догадаться, что Антонина не сестра Андрею... Она опустилась на стул, оробела и вся сжалась в комочек.
— Вы уж извините... — сказала она, болезненно улыбаясь. — Конечно, каждой бабе своего счастья хочется... хоть приблизительно...
— Ничего, — грустно вздохнув, отозвалась Антонина. — Горе у нас общее.
«Нехорошо как вышло! — подумал Андрей, садясь. — Очень нехорошо! Некрасиво! А кто виноват? Я ли один, или уж время такое... лихолетье, война?»
Неожиданно пришел Тарас. Ему, видимо, бабка уже сказала о гостье. Он шагнул прямо к ней и низко-низко ей поклонился.
— Спасибо тебе, женщина! — сказал он, и голос его дрогнул. — За душу твою спасибо. За твое человечество. Только не того ты человека спасла. Не стоит этот человек того... — Он презрительно взглянул на сына и вышел.
Всем стало еще более неловко.
— Сердитый у нас дед... — извиняясь, сказала Антонина. — Принципиальный... Вы уж не взыщите. Такой...
— Нет, я ничего... Ничего... — торопливо сказала Лукерья. — Я что же? Я ведь только поглядеть зашла, убедиться: живой ли. А теперь я пойду, — заторопилась она.
