как и сердца большинства мальчишек класса, принадлежало белокурой Китти Джей Кинг, доставшейся Бобби Перкинсу, который не желал идти ни на какие сделки. Так бы каждый и остался при своем, если бы не Люк Декстер, который, зная слабости Бобби, обменял право подарить открытку Китти на коллекцию наклеек с футболистами и стеклянный шар со снегом, а потом поменялся с Рупертом на возможность быть “валентином” Шарлотты. Так я поняла, что намерения у мальчика самые серьезные.
После окончания учебного дня Чарли, до этого небрежно запихнувшая открытку в пенал, отвечает мне довольно категорично:
— Да ну его, этого Люка. Он же не расчесывается.
— Я уверена, что расчесывается. Просто он от природы кудрявый.
— Вот именно, — Шарлотта многозначительно кривит рот. — В него словно молния ударила. Трижды.
Я придерживаю перед ней входную дверь:
— Ну и что? Зато он танцует, как Майкл Джексон.
— Трижды.
— Какая же ты вредина, Чарли. Он один из немногих, кто сделал валентинку своими руками.
— Мне что теперь, устроить церемонию награждения? — огрызается Шарлотта, резво сбегая вниз по скользкой лестнице. Ее пушистые волосы развеваются за плечами. Остановившись на нижней ступеньке, она оборачивается и возмущенно продолжает: — Как вы себе это представляете? Барабанная дробь, шоколадная медаль? Умпа-лумпы маршируют строем, Люк — на пьедестале?
— Чарли, — смеюсь я, опуская ладонь на перила. — Ты преувеличиваешь. Я лишь советую тебе быть более благодарной к людям, которые хотят сделать тебе что-то хорошее.
Но если Шарлотта начинает ворчать, так просто ее не остановишь:
— Да, можно, например, запустить фейерверк так, чтобы из огоньков сложилось имя «Люк». Или пусть самолет напишет это в воздухе. Давайте еще привлечем к организации мистера Вонку: он любит эффектные зрелища. Я сказала Люку «спасибо» и хватит с него… Ох, миссис Вонка, какой снег, какой снег! Фантастика! Я весь день мечтала сделать так! — и она кидается спиной прямо на сугробы и начинает сводить-разводить руки и ноги.
Снег, выпавший утром, и правда что надо: мягкий, чистый и хрустящий, как упаковка крекеров. Кое-кто из учеников уже успел оценить его прелесть и соорудил у ограды снеговика в очках и с синей пуговицей вместо носа.
Я нагибаюсь, чтобы поднять рюкзак, который сбросила Чарли, но та кричит:
— Оставьте его! Лучше присоединяйтесь — сделаем двух снежных ангелов!
Мы на школьном дворе, где толпятся родители, ученики продолжают выходить из дверей, — так что место и время явно неподходящие. Вид учителя, резвящегося в снегу, как дитя, может не только подорвать репутацию, но и породить повод для злых шуток. К тому же, я слишком легко одета и после снежной экзекуции могу замерзнуть, а то и заболеть. Поэтому я протестую:
— В другой раз.
— Когда взрослые говорят “в другой раз” — это значит “никогда”! Давайте, миссис Вонка, решайтесь! — громко подначивает Шарлотта.
— Нет, Чарли, я не…
— Ну-у же, не будьте скукой-букой! — она садится и, не прицеливаясь, бросает в меня снежком. Он попадает куда-то в район коленки.
Меня спасает Эдвин, сделавший знак рукой. И я, сославшись на срочные дела, отхожу в сторону.
— Ты как раз вовремя, — жалуюсь я. — Еще бы чуть-чуть, и я бы беспомощно валялась в снегу.
— Элизабет, ты же обычно не идешь на поводу у детей, — хмыкает Эд. По настоянию Мэтти с очков он перешел на линзы, но по-прежнему касается переносицы, поправляя невидимую оправу.
— Обычно нет, но ведь и Шарлотта не совсем обычный ребенок. Я… я так хочу, чтобы она меня любила — это очень гнусно с моей стороны, да?
— Это естественно с твоей стороны, ведь ты, насколько мне известно, имеешь в планах удочерить эту девочку. Но тебе ничего не нужно делать, чтобы заслужить ее любовь. Просто люби ее и будь рядом, когда нужна. Все произойдет само собой. К тому же, что-то мне подсказывает, что она бы только обрадовалась, узнав о твоих намерениях.
— Хотелось бы верить, Эд. Хотелось бы верить… Как поживает малыш Джейки?
— Научился поднимать головку и тащит в рот все, что ни дай. Я… я знаю, что окружающих раздражают молодые родители, которые могут говорить только о своих детях, поэтому я сознательно не поднимаю эту тему, чтобы не быть утомительным… — он смущенно запинается и краснеет прямо на глазах.
— Расслабься, Эд, — я тыкаю его в плечо. — Скоро я буду утомительной, и лучше бы тебе дать мне карт-бланш.
Мы смеемся, но смех этот немного неловкий: стать настоящими друзьями мы так и не сумели, и особенно остро это ощущается в День всех влюбленных. Между мной и Эдом всегда будет стоять призрак признания и отказа, этот дух, бесплотный фантом разрушенного замка.
— Как… как мистер Вонка готовится к появлению на свет наследника? — с запинкой спрашивает Эдвин, почувствовав, что пауза затянулась, и сразу же морщится: — Прости, я не хотел, получилось бестактно… Не стоило…
— Нет-нет, все нормально, он еще не знает, — я отвожу глаза, гадая, что теперь будет думать о нас Эд. Правда открылась мне полтора месяца назад, а я пока не поставила своего мужа в известность — чем это можно объяснить? Что бы ни вообразил Эдвин, это не добавит очков Вонке, а мне придаст жалкий вид.
— Элизабет, мне бы не хотелось сгущать краски, — осторожно маневрирует Эд, — …и ты сама знаешь, я не хочу говорить очевидных вещей, но… Твое положение скоро станет заметно невооруженным глазом.
— Знаю-знаю, перед смертью не надышишься. Но просто пока не было подходящего момента, — оправдываюсь я, и если до этого я не выглядела жалкой, то сейчас выгляжу совершенно точно.
— Матильда сорвала меня с урока, чтобы сказать о том, что у нас будет ребенок. Я вернулся в класс на согнутых коленях и улыбался, как умалишенный, чем породил разные толки среди учеников, — деликатно замечает Эд. — Здесь не бывает неподходящих моментов, но бывает… неуверенность.
— Эд, пожалуйста…
— Элизабет, — он вдруг берет меня за руку и крепко сжимает ее, пристально глядя в глаза. — Ты будешь прекрасной матерью. Ты умеешь любить. Это такой же талант, как уметь танцевать или собирать микросхемы. Кому-то нужны годы, чтобы научиться, а кто-то схватывает на лету. Ты была рождена, чтобы любить: любовь сделала тебя прекрасной.
— Эд, ты сам не свой, — ошарашенно киваю я, убирая руку. — Закадровой музыки не хватает.
— Подожди, я лишь хочу сказать, что… — он понимает глаза вверх, словно прося помощи у Всевышнего. — Что… что…
— Что?
— Что не нужно вести глухого человека в оперу и ожидать благодарности.
— Что?
— …Но если глухой все же решит прийти, он должен заплатить за билет. Правила едины для всех. И не притворяйся,
