Чего ради?
Идейные. И с ними даже разговаривать невозможно, потому что они не слышат ничего, что расходится с их собственными представлениями об устройстве мира. Я уже и не пытаюсь переубеждать – пустая трата сил. Рецепт от этой заразы один, как бы ни печально было это сознавать.
В остальном, конечно, все хорошо. На Мальхольде дал разрешение корчевать лес. Пусть четверть оставят себе на общинный дом. С крестьянами тоже сложно. Довольно долго пришлось втолковывать, почему община вообще должна принимать пришлых. Порой меня поражает человеческая слепота. Сами шепчутся о войне, но ничего не делают, чтобы эту войну пережить. Мне приходится уговаривать их делать запасы! А про чужаков и вовсе речи нет. Вдруг да не придут, что потом с домом делать?
Уверил, что придут. И пригрозил поркой. Помогает лучше аргументов.
Оставшийся лес пойдет по реке, на Ташере его используют. А земли засеем рожью, в этих местах она растет лучше. Старосты, правда, пытались убедить меня, что лен выгоднее, но потом нам удалось прийти к соглашению. Уверяю, никто сильно не пострадал.
Нет, розги в определенных случаях – незаменимый довод.
Проинспектировав Шевич – помнишь, я тебе показывал этот городок на карте? – вынужден признать, что большей дыры не видывал. Здешний градоправитель совершенно заворовался и обнаглел. Обозвал меня изменником и пригрозил, что выдаст Совету.
Я его повесил, а имущество конфисковал в пользу казны.
И, упреждая твое негодование, скажу: эта смерть спасет многие жизни тем, что следующий градоправитель десять раз подумает, прежде чем воровать. Стены города разваливаются. Колодцы нуждаются в чистке. Амбары пусты. И если случится осада… хотя какая осада? Ворота от пинка развалятся, а стража разбежится.
Вот я и засел на две недели, пытался хоть что-то исправить.
Пообещал вернуться к лету. Быть может, ты захочешь поехать со мной? Я понимаю, что у тебя тысяча собственных забот, но я действительно очень по тебе скучаю. Да и людям полезно увидеть леди Дохерти… да, я знаю, что ты до сих пор не привыкла к этому титулу, впрочем, как и я сам, но сейчас именно мы представляем семью.
Одни обломки остались.
Я понимаю, что Ллойд прав и нельзя пока мешаться – будет только хуже, – но если бы ты знала, до чего противно. Словно участвую в довольно мерзком обмане. Как потом в глаза смотреть?
Помню себя после того, как очнулся… расскажу как-нибудь потом, поскольку подобные откровения не для бумаги.
У меня есть ты. И тоскую по тебе безумно.
На днях получил весточку от дяди. Мюррей готов отдать нам излишки зерна по бросовым ценам. И на следующий год увеличит площади под посев. С северянами тоже получилось договориться, они, пожалуй, единственные понимают, чего ждать.
Хуже всего с центральной частью. Дядина чистка на шаесских плавильнях еще жива в памяти, но Кишар всегда отличался вольнодумством. И по слухам, литейщики открыли цех. Если остался хоть кто-то, кто знает, как лить пушки, нам придется туго…»
– …восстановить справедливость! – Пришлый перешел на крик. – Гнев народа, искалеченного, изломанного, будет страшен! И не найдется того, кто устоит перед этим гневом.
Проклятье, с мысли сбил!
А мысль была не то чтобы важной, скорее интересной. Урфину хотелось ею поделиться.
– Народ уничтожит всех! И угнетателей. И приспешников… – Пришлый медленно повернулся к купцу и уставился на него немигающим взором. – Тех, кто, пользуясь безнаказанностью, тянул жилы из рабочих людей…
Купец поднялся, медленно и явно намереваясь ответить.
Рука пришлого скользнула под плащ.
Словом вооружен, значит, провокатор хренов.
– Милая, пригляди, будь добра.
Урфин решил, что драка этому месту на пользу не пойдет. И рыбаки – народ действительно полезный. Пусть ловят рыбу. Сушат. И везут в Шевич или в любой иной город. Там будет где хранить до поры до времени.
Чутье подсказывало, что когда это самое время наступит, то сушеная рыба придется весьма кстати.
– Посмотрите на него! – Пришлый был рад появлению добровольной жертвы. – На руки, которые никогда не знали тяжкого труда… на его одежду, которая стоит больше, чем каждый из вас за год зарабатывает. На его сытую харю…
– Заткнись! – Купец сжал кулаки, сдерживаясь из последних сил.
И ведь понимает, что нарочно его злят, а устоять не способен.
Знакомо.
Хорошо, что Урфин поумнел и научился себя сдерживать. Он и сейчас спокойно прошел мимо людей, которые сами расступались, пусть бы и по одежде, дорожной, запыленной, он не походил на лорда.
Так, бродяга, которыми полны дороги.
Это если не присматриваться.
– Я бы советовал прислушаться к просьбе, – мягко произнес Урфин, оказавшись перед столом. Пришлый смотрел сверху вниз, с явной издевкой. И почему люди так быстро наглеют? – А еще слезть со стола. За ним едят, между прочим, а ты сапогами. Нехорошо.
Рыбаки не станут вмешиваться. Слышали небось, что с такими вот говорливыми происходит, и теперь, почуяв, что это может произойти прямо здесь, в их присутствии, поспешили вернуться к прерванным занятиям. Оно безопасней.
Это разозлило чужака.
И, пытаясь удержать за собой иллюзию победы, он спрыгнул на пол.
– Кто ты такой? – А в руке нож сверкает с небольшим, но аккуратным клинком, из тех, которые удобно носить тайно. Использовать тоже… воткнуть, к примеру, в бок случайному прохожему.
– Я – хозяин.
– Трактира?
– Этих земель. – Урфин перехватил руку и вывернул, не щадя, так, чтобы кости затрещали.
Чужака повесили на заднем дворе. Насколько Урфин мог судить, это огорчило лишь трактирщика, которому запрещено было снимать тело неделю: люди должны были видеть, что происходит с теми, кто подстрекает к бунту.
«…и, солнышко мое, я решил. В сентябре, когда жара спадет, а дожди еще не начнутся, мы отправляемся на выезд. Возьмем Долэг, Гавина… сама подумай, кто тебе еще нужен будет в дороге. Навестим несколько городов, в частности те, в которые я обещал вернуться… если выйдет, попадем на лошадиную ярмарку в Игрейне. Совершенно потрясающее мероприятие.
…целую твою замечательную родинку.
Обещаю, что совсем скоро увидимся.
Урфин».
Усадьба «Четыре дуба» пребывала в том состоянии, которое лучше всяких слов свидетельствовало о полном разорении владельцев. Разбитая дорога. Одичавший сад, норовивший выбраться из плена ржавой ограды. Проломленные, повисшие на одной петле ворота. И мертвый дом, к дверям которого была приколочена бумага. Из нее следовало, что усадьба, вкупе с прилежащим парком, где имеются три фонтана – Сержант сомневался, что хоть один из них работает, – а также садом, пасекой и прочими землями, изъята решением суда в пользу кредиторов.
