крутить заводную,
Надо высушить свечи сперва!
Хватит ручку вертеть неумело,
Тарахтеть и пыхтеть в тишину!
Вам к утру надоест это дело —
И тогда я как мертвый усну.
И приснится, как в черной могиле,
В Чиатурах, под песню и стон,
Хоронили меня, хоронили
Рядом с молнией, черной как сон.
К исповедальной лирике, кажется, применимы слова Джорджа Оруэлла, сказанные по поводу автобиографического жанра: “…если смотреть на любую жизнь изнутри, она предстанет просто как сплошная череда поражений”.
В стихах Александра Межирова, о которых идет речь в этой заметке, особенно наглядна жизненная драма современника и соотечественника сквозь призму личной ответственности за прожитое.
Что у тебя имелось, не имелось?
Что отдал ты? Что продал? Расскажи!
Все, что имел, – и молодость, и мелос,
Все на потребу пятистопной лжи.
А чем тебя за это наградила?
И что она взамен тебе дала?
По ресторанам день и ночь водила,
Прислуживала нагло у стола.
На пиршествах веселых, в черной сотне,
С товарищем позволила бывать,
И в пахнущей мочою подворотне
В четыре пальца шпротами блевать.
Она меня вспоила и вскормила
Объедками с хозяйского стола.
А на моем столе, мои чернила
Водою теплой жидко развела.
И до сих пор еще не забывает,
Переплетает в толстый переплет.
Она меня сегодня убивает,
Но слово правды молвить не дает.
2022
Карнавал Галича
Сам Александр Галич считал началом своего песенного поприща “Леночку”, написанную по случаю в 1962 году. Эта песня действует безотказно и устроена просто. Взят шаблонный сюжет массовой культуры, но “исполнители” играют предначертанные, как в комедии масок, роли в неожиданной реалистической манере – будто автор не понимает условностей жанра, к которому обращается. Поясню на примере: если присмотреться к шедевру Алексея Германа “Мой друг Иван Лапшин”, в основе его различима видавшая виды советская милицейская история. Главный герой – немногословный идейный представитель власти, носитель истины в последней инстанции (артист Андрей Болтнев). Его цельность оттеняет милый путаник-интеллигент (артист Андрей Миронов). Ну и – любовь для придания сюжету человечности (артистка Нина Русланова). Вывод, на который подталкивают читателя-зрителя такие истории, известен: главный герой в общем и целом прав, в том числе и в том, что с врагом по‐хорошему нельзя. Но, благодаря гению Алексея Германа и съемочной группы, актерская игра, фактура, операторская работа и пр. преображают рутинный канон до неузнаваемости.
Так и тут. Из “Золушки”, из женского романа выглядывает и строит рожи советская действительность – обман стилистических ожиданий и создает комический эффект:
А там на Старой площади
Тот самый эфиоп,
Он принимает почести,
Тот самый эфиоп.
Он чинно благодарствует
И трет ладонью лоб,
Поскольку званья царского
Тот самый эфиоп!
Уж свита водки выпила,
А он глядит на дверь,
Сидит с моделью вымпела
И все глядит на дверь.
Все потчуют союзника,
А он сопит, как зверь,
Но тут раздалась музыка
И отворилась дверь:
Вся в тюле и в панбархате
В зал Леночка вошла,
Все прямо так и ахнули,
Когда она вошла.
И сам красавец царственный,
Ахмет Али-Паша
Воскликнул – вот так здравствуйте! —
Когда она вошла.
И вскоре нашу Леночку
Узнал весь белый свет,
Останкинскую девочку
Узнал весь белый свет —
Когда, покончив с папою,
Стал шахом принц Ахмет,
Шахиню Л. Потапову
Узнал весь белый свет!
Уже в первой же, по мнению автора, “серьезной” песне проявился главный его дар: пародирования, снижения, карнавализации, говоря по‐научному.
Для Галича, на мой вкус, существовали два способа художественного воплощения. Первый – исполненная пафоса прямая речь, местами смыкающаяся с проповедью, – эта манера, увы, довольно скоро приедается, особенно в относительно мирное время.
И другая ипостась дарования автора – балаган. Он – очень хорош и долго еще будет хорош. Вот что писал по этому поводу критик Лев Венцов: “Поэт открыл, в сущности, новый жанр, которому и названия еще не придумано: песню-спектакль, а то и песню-сценарий. Этот жанр особо впору приходится по‐домашнему бытующей культуре…” А Андрей Синявский так и назвал свою статью о барде – “Театр Галича”.
Вот и “Городской романс” (1962), в сущности, песня-диалог. Сразу за первой строкой-ремаркой “…Она вещи собрала, сказала тоненько” звучит прямая речь персонажей, сначала – обманутой женщины:
“А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою!
Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми,
А что у папи у ее топтун под окнами.
А что у папи у ее дача в Павшине,
А что у папи холуи с секретаршами,
А что у папи у ее пайки цековские
И по праздникам кино с Целиковскою!..”
После ту же историю излагает мужчина-приспособленец – неверный возлюбленный героини:
“Я живу теперь в дому – чаша полная,
Даже брюки у меня – и те на молнии,
А вино у нас в дому – как из кладезя,
А сортир у нас в дому – восемь на десять…
А папаша приезжает сам к полуночи,
Топтуны да холуи тут все по струночке!”
Нашему дружескому кругу Галич нравился за радикализм; у него почти19 не было шестидесятнических полумер, вроде “уберите Ленина с денег”, “комиссаров в пыльных шлемах” и т. п.
И, конечно, нас восхищала стихотворная сила Галича – на грани версификационного молодечества:
По капле оно на Капри,
А нам подставляй ведро…
(Я выбираю свободу)
И хором над Егором
Краснознаменный хор
Краснознаменным хором
Поет: вставай, Егор!
(Баллада о сознательности)
А над Окой летят гуси-лебеди,
А за Окой свистит коростель,
А тут по наледи курвы-нелюди
Двух зэка ведут на расстрел!..
(Всё не вовремя)
Году в 1988‐м друзья-эмигранты купили в складчину и прислали мне с оказией кассетный магнитофон SANYO. Дождавшись первой
