Колыванов зябко повел плечами, оглядываясь вокруг. Лес молчал. Только где-то вдали бегал Чеботарев, ища следы вора.
Немного выждав, Колыванов окликнул его. Василий вернулся. Лицо его потемнело, мешки под глазами выступили отчетливое.
— Что будем делать, Борис Петрович? — спросил он.
— Пойдем на трассу, — ответил Колыванов. Они осмотрели шалаш Леонова, нашли забытый золотнишником мешок из-под сухарей, в котором было с килограмм хлебных крошек, ржавый котелок. Кончив осмотр, Чеботарев даже успокоился и сказал:
— Черт с ним, с подлецом! Конечно, если я его увижу на расстоянии выстрела, то в милицию жаловаться не пойду, а сразу пристрелю. Одно жаль, в мешке была восьмушка махорки…
— Ну, как тебе поправилось знакомство с золотнишником? — спросил Колыванов, когда они уже отошли от стоянки Леонова.
— Это же не человек, а волк! — сказал Чеботарев. — Как же вы согласились, Борис Петрович, идти к нему!
— А если бы я остановил тебя, не пустил, что бы ты сказал?
— Да, тут вы тоже правы… — сквозь зубы согласился Чеботарев. И вдруг обеспокоенно спросил: — А что это он насчет мешков под глазами и опухолей плел? Неужели надеется, что мы и впрямь из пармы не выйдем?
— Это он к тому говорил, что у тебя были мешки под глазами, а у него наши мешки под ногами, и ты ничего не видел, — невесело пошутил Колыванов.
Но Чеботарев задумался, не ответив на шутку. Уже значительно позднее, когда они снова выбрались на трассу, Колыванов услышал, как он бормочет:
— Врешь, длинношеий черт, я тебе не сдамся! Я все вытерплю, а тебя все-таки поймаю…
В этот день они прошли по заданному направлению всего десять километров.
14
Весь следующий день они шли по изъеденному вредителями умершему лесу. Было тяжело смотреть на голые, серые, поднимающие к небу свои мертвые ветви деревья.
Путники шли молча. Чеботарев рубил тропу, так как упавшие стволы преграждали путь подобно завалам, какие когда-то делали против танков. Колыванов работал с инструментами.
В этот день они впервые начали курить мох. И не столько голод, сколько отсутствие табака делало их путь таким тяжелым, их самих такими раздражительными.
К вечеру они выбрались из мертвого леса. И увидев зеленые деревья, колючие заросли можжевельника, который на Урале называют вересом, они воспрянули духом. Трудно понять, почему человек иной раз так радуется переменам, хотя и знает, что они не принесут ничего хорошего. Ведь в этом хвойном лесу, где ползучие растения цепко оплели деревья, идти стало значительно труднее. А между тем они были рады живому лесу, словно он вселял в них надежду, что выживут и они, усталые, голодные люди.
Они развели костер там, где их застигла темнота. Первый раз ужинали без соли. Бросив в котелок двух кедровок, застреленных Колывановым, и горсточку крошек, сварили суп. Но еда не насытила, только согрела. Они лежали возле костра и молчали. Теперь для них стало привычным молчание.
Вдруг Колыванов зашевелился и сел. Он протянул руку ладонью вверх, затем встал, втягивая носом сырой воздух, словно принюхиваясь. Чеботарев смахнул с лица что-то холодное и тоже приподнялся.
Шел снег. Тяжелый, сырой, он падал крупными хлопьями, первый снег зимы. Колыванов отошел от костра, наклонился и ощупал землю. Снег не таял. Он покрывал траву и сучья, мох и хвою ровным плотным слоем. Колыванов вернулся к огню, сел на сухую подстилку, охватив колени руками.
— Снег, — сказал он устало.
— Стает, — предположил Чеботарев.
— Ненадолго, — ответил Колыванов.
— Теперь осталось шестьдесят три километра, — утешил его Чеботарев. — Все равно дойдем.
— Видишь ли, Василий, если говорить правду, я боюсь, что мы не выдержим. Что-то такое произошло со мной. Раньше я бы мог вылечиться от такой болезни. Пошел бы к начальнику строительства, попросился бы бригадиром и стал работать, как все, а теперь…
— А что теперь? Здесь вы, Борис Петрович, тоже стали рядовым. Здесь от такой болезни и лечиться легче, — с беспокойством заговорил Чеботарев. — А возвращаться нам все равно далеко, да и стыдно перед лесом отступать…
— Не стыдно, — сказал Колыванов, — не стыдно, а нельзя. Если мы отступим, Барышев поведет трассу неправильно…
— Так в чем же дело? Если вы это знаете, как же можно говорить об усталости? Это что же, сдаваться что ли? Эх, Борис Петрович!
В неверном отблеске огня Чеботарев увидел, как на лице Колыванова появилась принужденная улыбка.
— Значит, сдаваться не станем, Василий?
— А раньше сдавались? — задорно сказал Чеботарев.
— Ну смотри, Василий, этот разговор был последним. Больше говорить не станем. Будем идти.
— Есть идти, Борис Петрович! — воскликнул Чеботарев, счастливый тем, что тяжелый разговор окончен.
Они укладывались спать, когда в лесу послышался треск сучьев. Сразу же вскочив, они схватили ружья. В освещенном костром пространстве показались две согнутые фигуры. Чеботарев взвел курки.
— Вот они где, — услышали они голос Лундина. — Нашли пропажу!
Охотник бросил к огню мешок. Рядом с Лундиным стояла Екатерина Андреевна.
Чеботарев, удивленно рассматривавший пришельцев, вдруг нагнулся к мешку, потрогал его и закричал, вскочив на ноги!
— Мой мешок! Мой! Где вы его взяли?
— Что ж, товарищ начальник, плохо гостей встречаешь? — Бросил охотник, не обращая внимания на Чеботарева уже развязывавшего мешок. — Али гостям не рады?
— Почему вы вернулись? — сухо спросил Колыванов.
— Пословицу вспомнили, что одна головня и в печи не горит, а две и в чистом поле курятся… Да еще вещички ваши вам, поди-ко, пригодятся, думали…
— Василий, налей им чаю, — сказал Колыванов. — Где Леонов?
— Отпустил, — хмуро ответил охотник. — Не хотел руки марать, да и грех на душу принимать тоже не следует. Отдал ему ружье с дробовыми патронами, чтобы он, черт длинный, не вздумал нас пострелять, а вещи ваши взял.
— Как вы его нашли?
— Он сам на нас наткнулся. Тоже на огонек вышел. После-то пополз было обратно, да я его уже учуял. Пострелял он малость, да все обошлось. Сдался.
— Что ж ты его добром да лаской не приветил? — язвительно сказал Чеботарев, с наслаждением закуривая махорку, которую первым делом достал из мешка. — Ты же проповедовал, что доброй душе другие души открываются? Заглянул бы в его душу? Она, видать, добрая, гляди, пол-осьмушки табаку нам оставил. Как ты думаешь?
— Черна больно, — ответил охотник. — Садитесь, Екатерина Андреевна, вон чай готов…
— Садитесь, садитесь, — заторопился Колыванов, подбрасывая дров в огонь. — Здоровы?
