Читаем без скачивания Вулканы небес - Чарльз Форт

Возможно, все религии, а также все философские и научные системы, подсознательно стремятся к поражению. Если бы они преднамеренно стремились проиграть, они добились бы успеха. Они искали «Абсолют», который мог бы объяснить феноменальное, то есть Абсолют, с которым все связано. Предположим, такого находят и называют его Иеговой, или Гравитацией, или Сохранением Энергии. Профессор Эйнштейн принял абсолютную скорость света за основу для относительности.

Мы не можем развести идею взаимодействия с идеей зависимости, и зависимость чего-либо от Абсолюта означает зависимость Абсолюта от чего-то. Таким образом идея предполагаемого Абсолюта опровергается псевдоидеей Зависимого Абсолюта. Доктрина профессора Эйнштейна основана не на абсолютном открытии, а на вопросах:

Как проще интерпретировать эксперимент Майкельсона — Морли?

Что он не показал движения Земли по орбите, потому что скорость света абсолютна?

Или что он не показал движения Земли по орбите, потому что эта Земля стационарна?

К несчастью для собственных представлений, я вынужден предложить третий вариант:

Кому, кроме тех, кто искал подтверждения теории, удалось показать, что свет вообще имеет скорость?

Профессор Эйнштейн — жирондист научной революции. Он восстал против классической механики: но его метод и его заблуждения так же дряхлы, как его противник Но мне представляется, что он исполняет полезную функцию. Как ни вялы его удары, но он своими конвульсиями продемонстрировал зыбкость того, что почиталось в Науке за высшее.

Мне представляется, что распад феноменов есть следствие внутреннего беспорядка в той же мере, как и результат вмешательства извне, и что тучи астрономов, переметнувшихся к Эйнштейну, который ловко обрабатывает пустоту, — это симптом общей неудовлетворенности, возможно, предшествующей революции — или, если революция начинается в обсерваториях, что сами астрономы опубликуют вскоре множество противоречащих теории наблюдений, сильно приблизив к нам и Солнце, и звезды. Я еще отмечу наблюдения астрономов, какие ни за что не опубликовал бы ни один астроном прошлого. Кажется, их публикуют неохотно и пытаются снабдить стандартными объяснениями — но все же их публикуют.

Я использую вырезку из «Los Angeles Evening Herald» (28 апреля 1930 года), присланную мне мистером Л. Э. Стейном из Лос-Анджелеса. Это описание солнечного затмения. Описывая солнечное затмение 28 апреля 1930 года, доктор X. Б. Джеффер, штатный астроном Ликской обсерватории, говорит: «Мы ожидали тени шириной полмили, а она оказалась почти пять миль в ширину». Он говорит: «Можно предположить, что ширина тени объясняется ошибкой в расчетах, так как Луна оказалась ближе к Земле, чем предсказывала теория. Но я уверен, что эта широкая тень вызвана не чем иным, как рефракцией».

Между половиной и пятью милями большая разница. Если пророки из Ликской обсерватории не учли влияния рефракции, то и прочие их, так сказать, знания могут оказаться некомпетентностью. Такая разница может означать, что Луна расположена не более чем в дне пути от этой Земли.

В «Земле и звездах» Эббот говорит о методах спектроскопии, посредством которых была открыта новая звезда в Персее (22 февраля 1901 года), расположенная в 300 световых годах от этой Земли. Новость попала в газеты. Новая звезда возникла около 1600 года, но ее свет не был вреден на Земле до 22 февраля 1901 года. И астрономы смогли это узнать — что в такие давние времена, когда королева Елизавета занималась тем, чем она тогда занималась, — может быть, не так уж нескромно было бы поинтересоваться, чем именно она тогда занималась, — но астрономы говорят нам, что когда королева Елизавета занималась тем, чем она занималась, небеса занимались изготовлением новой звезды. И что я в сравнении с ними? И что мои бедные сказочки про капель метилового спирта с потолка, про «таинственных незнакомцев» и тела на железнодорожном полотне, в сравнении с сагой о новой звезде и королеве Елизавете?

Но добрая звездочка помогла мне восстановить уважение к себе. На глазах всех спектроскопов во всех обсерваториях она выбросила туманные колечки, которые двигались со скоростью 2 или 3 секунды-дуги в сутки. Если до них — 300 световых лет, то скорость их оказывалась больше, чем полагалось быть скорости света. Если до них 300 световых лет, то они двигались со скоростью 220 000 миль в секунду. Это было нестерпимо для существующей догмы, и спектроскопические измерения, которые согласовывались друг с другом, оказались очередным случаем соглашения, которое срабатывает не так, как ему положено работать. Астрономам пришлось урезать одну из своих излюбленных немыслимых далей. То ли из галантности, то ли по другой причине они отказались рисковать репутацией королевы Елизаветы, избавив ее от неприличных вопросов, чем именно занималась ее величество, и заменив их скучными рассуждениями о том, чем занимался тогда, скажем, Эндрю Джексон.

Эббот предпочитает объяснять ошибки в первом заявлении «грубостью наблюдений».

Казалось бы, после фиаско со сменой исторических персонажей астрономы могли бы чему-нибудь научиться. Но, если профессор Тодц не ошибается, давая им характеристику, то сие невозможно. Спустя двадцать лет та же ситуация повторилась с точностью до деталей. 27 мая 1925 года в южном созвездии Живописца была открыта новая звезда. С помощью спектроскопов расстояние до нее определили в 540 световых лет. См. это утверждение в бюллетене Гарвардской обсерватории в ноябре 1927 года.

27 марта 1928 года новая звезда раскололась.

Увидев, как она распадается, астрономы южно-африканской обсерватории отреклись от евангелия своих спектроскопов, созданного тремя годами раньше. Измерения, верно, были очень грубыми, хотя имелось три года, чтобы предусмотреть этот распад. Расстояние срезали от 540 до 40 световых лет. Еще несколько таких скидок, и звезды из немыслимой дали приблизятся на вполне вообразимое расстояние. Расстояние, урезанное на 60 х 60 х 24 х Зб5 х 500 х 186 000 миль, — очень неплохо для начала.

Профессор Эйнштейн, не имея такой возможности, предсказывает смещение звезд.

Астрономы отправляются в экспедиции, чтобы наблюдать затмения, и, не ведая, что в распоряжении Эйнштейна нет средств для предсказаний, докладывают — надо думать, потому что им хочется об этом доложить, — что он прав.

Потом — затмение за затмением — Эйнштейн ошибается.

Но его педантичные догадки ввергли одряхлевшую систему во внутренний разлад и бросили тень сомнений на антикварные мысли почти так же, как если бы они оказались ближе к истине.

Может быть, время пришло, а может быть, еще нет, но вот кое-что, похожее на начало.

Редакторская колонка в «New York Sun» (3 сентября 1930 года), цитируется чья-то точка зрения:

«Общественность дурачат и полностью сбивают с толку фантазерством соперничающих астрономов и физиков — не говоря о богословах, — которые подняли гонку за славой до высокого искусства: соперничая с религиозным мистицизмом, возникла научная порнография, тем более привлекательная, что она скрыта флером тайны».

Это мнение профессора Генри Э. Армстронга, почетного главы кафедры химии в Городском и Гильдейском колледже Южного Кенсингтона, в Лондоне.

Это — революция изнутри. Это — зародыш революции.

Сравнение профессора Армстронга с порнографией может показаться излишне завлекательным: но, судя по их распутству в других отношениях, астрономам остается только открыть, что звезды разделяются по полам, и мы бросимся в книжные лавки в погоне за скандальными историями из жизни звезд. Это придаст им популярности. А стоит чему-то приобрести популярность — что дальше?

Что пришло — или подходит — время новых революций изнутри…

Или что, раз уж они не в состоянии поддерживать нынешние претензии на прогресс, астрономам следует вернуться из своих неподвижных экскурсов. Прошлое поколение их рассказывало о немыслимых расстояниях до звезд. Затем они заявили, что увеличили иные из этих расстояний в тысячи раз: однако, если немыслимое увеличивается тысячекратно, оно все равно остается немыслимым, как встарь. Если на немыслимом мышление прекращается, но если мысль должна куда-то двигаться, астрономам, которые не могут продолжить движение вширь, придется подумать о сокращении. Если время пришло, на обсерваториях ожидается крах, когда астрономы станут в панике распродавать немыслимости.

2 сентября 1930 года началась конференция Американского астрономического общества в Чикаго. Доклад, сделанный доктором П. ван де Кампом, был сигналом к началу паники. Он сказал: «Некоторые звезды могут оказаться на световые годы ближе, чем полагают их астрономы».

Это — с некоторой натяжкой — то самое, что говорю я.

Говорит астроном Леверье — в те времена, когда астрономическая система еще растет и приносит пользу в борьбе со старой и загнившей догмой и нуждается в опоре и престиже, — он говорит: «Взгляните на небо, и в точке, вычисленной мною, вы найдете планету, возмущающую движение Нептуна».