— Страдает и молчит, — промолвил Джордж. — Наверняка какой-то мужчина. Знал бы мерзавца, свернул бы ему шею. Сам понимаешь, она ничего не говорит, а я не спрашиваю. Может быть, Клио в курсе дела? — Я покачал головой и пожал плечами. — Ну ладно, — огорченно пробормотал он. — Как-нибудь справится. Либо он в чем-то провинился, либо она его спровоцировала. Нет, я не боюсь, что ее уведет какой-нибудь молодой жеребец. В последние сорок восемь часов я готов сбыть ее с рук кому угодно. Хоть дворнику. О Боже! Я впервые понял, как мне не хватает Лили, и сообразил, что девочке нужна мать! Друг мой, тебе крупно повезло. У тебя нет дочери.
Но Илайна была не единственной причиной его гнева. Картины, прибывшие из Норфолка сегодня утром, по настоянию матери Неда упаковал в ящики местный плотник. Джордж сказал:
— Знаешь, я хотел послать туда своего человека, но эта глупая старуха — черт его знает, в чем она меня подозревает, в злостном хулиганстве или просто в желании сделать ей гадость — взяла дело в свои руки. Сначала говорила об охране, а потом наняла какого-то бандита, чтобы сэкономить несколько фунтов!
Впрочем, пять ящиков доехали достаточно благополучно, хотя никто не удосужился завернуть картины и проложить их чем-нибудь мягким; лишь рамы немного пострадали, от них отлетело несколько щепок. Шестой ящик оказался слишком маленьким: картину, видимо, пытались запихнуть туда силой и сломали верхнюю и боковую часть рамы, а потом сколотили ее двухдюймовыми гвоздями, которые в двух местах оцарапали полотно. К сожалению, этот ящик Джордж открыл первым.
— Я подумал, что меня хватит удар. А когда я начал вскрывать остальные ящики, у меня, похоже, подскочило давление. Ничего страшнее я не видел за всю свою жизнь. И не желаю. Сыт по горло. Слава Богу, что в таком состоянии оказалась всего одна картина. Ее можно отреставрировать. Но один из гвоздей мог проткнуть холст. Господи, подумать только, речь идет о четверти миллиона фунтов, а она…
— Думаю, это копия, — прервал его я.
У Джорджа отвисла челюсть. В буквальном смысле слова. Его рот раскрылся, как ставня, повисшая на сломанной петле.
— Что? Которая…
— Та самая, которую ты поставил на мольберт.
Джордж сделал поворот налево кругом и устремился к картине. После долгой паузы он спросил:
— Как по-твоему, кто это? Зоффани? Хеймен?
Я ответил:
— Если торгуешь подержанными автомобилями, то, как минимум, улавливаешь разницу между «фордом» и «кадиллаком». Нет. Это не современник художника. Копия сделана намного позже, на пару сотен лет. Думаю, в пятидесятые годы нашего века. — Джордж обернулся и посмотрел на меня. Овальное лицо, обтянутое гладкой кожей; темные глаза, острые, как булавки; лысина, блестящая на свету; безнадежно раскинутые короткие ручки, под странным углом торчащие из короткого яйцевидного тела… Он был похож на Шалтая-Болтая из детской книжки. Я сказал: — Конечно, это только мое мнение.
Джордж возмущенно фыркнул.
— Не морочь мне голову!
— Я не морочу. Просто вижу характерные детали: например, написано бледновато. Но дело не в этом. В лице женщины есть нечто странное. Я давно ломал себе над этим голову. Думал, что это смутное сходство с братом. Тогда я не был в этом уверен. Ни просвечивание, ни фотографии не давали возможности сказать что-то определенное. Но теперь мне кажется, что я уловил нечто другое.
Лицо Шалтая-Болтая помрачнело. И вдруг я все понял. Когда я заметил сходство между моей теткой и матерью, радость этого маленького открытия затмила то, что действительно привлекло мое внимание. Презрительное выражение, внезапно появившееся на лице моей матери, напомнило мне не Мод, а Графиню с портрета!
Я сказал:
— В пятидесятые годы нашего века у женщин был в моде «взгляд египтянки»: они подводили глаза, удлиняя и приподнимая внешний уголок. Как Элизабет Тейлор. Моя мать старше, но если хочешь, я могу показать тебе ее фотографии того времени. Взгляд тот же самый.
Джордж задумчиво сказал:
— Согласен. К тому же у оригинала должны были быть более сильные повреждения поверхности. Больше трещин и пузырей. Странно, ведь подлинность этого полотна вполне достоверна. Во всяком случае, по сравнению с другими. Оно не является частью первоначальной коллекции. Отец Оруэлла купил его в пятидесятые годы у Кеттлмена в Нью-Йорке. А тот приобрел у Дюбуа в Париже…
— Это не…
— Подожди минутку. Есть еще кое-что. Когда картина прибыла в Штаты, возникли проблемы. Не помню подробностей, но Дюбуа оценил ее слишком низко, и американская таможня заподозрила, что он сделал это нарочно с целью уменьшить пошлину. Сам знаешь, тогда все так делали. Я забыл, какие аргументы приводил Кеттлмен — я не был с ним знаком; знаю только, что у него была солидная репутация — но в результате таможня настояла, что картина подлинная, и содрала с Кеттлмена неслыханный штраф, не помню точно, какой. Конечно, он не стал бы платить, если бы знал, что это подделка.
Я сказал:
— Брось, Джордж, не строй из себя невинную овечку. Посмотри на это с другой стороны. Оплатив штраф, Кеттлмен получил квитанцию — документ, который официально подтверждал стоимость картины. Что может быть лучше такого доказательства подлинности? Оставалось только найти покупателя.
Джордж вздохнул.
— Это старый трюк, — сказал я. — Помнишь историю с «Титусом»? Она произошла примерно в то же время или чуть раньше. Один тип из Флоренции заказал с этого полотна копию, заставил художника замазать подпись автора темперой и поставить свою, а потом написал анонимное письмо, в котором говорилось, что картина ввезена в страну нелегально. От таможни требовалось только одно — соскрести подпись копииста и обрести полотно одного из Старых Мастеров! Держу пари, этот флорентиец охотно заплатил нью-йоркской таможне штраф в пятнадцать тысяч долларов и тут же побежал на аукцион!
— Ага, — сказал Джордж. — Но то был Рембрандт! Портрет сына художника!
Он был доволен собой так, словно привел неоспоримый аргумент.
— Ты хочешь сказать, что картина была дороже и стоила риска? Я не знаю ни Дюбуа, ни Кеттлмена, но все относительно: смотря что и для кого. Может быть, они не были ни великими мошенниками, ни скупердяями. Просто услышали историю с «Титусом» и тоже решили попытать счастья. — Внезапно я с удовольствием вспомнил аферу своего отца. — Послушай, Кеттлмена никто не мог обвинить в мошенничестве. Он должен был сделать только одно: согласиться с мнением таможни и заплатить или отказаться: тогда им пришлось бы конфисковать картину или отправить ее обратно во Францию. Не знаю, как они поступают в таких случаях. Но ведь никаких доказательств того, что он договорился с Дюбуа, не было, правда?
