Жаль, что Вампилов не имел времени или не захотел расшифровать записи, которые мы можем назвать «уроками Твардовского». Но, помня, что у двух сверстников, оказавшихся рядом с великим поэтом, были во многом общие взгляды на творчество, мы можем воспринимать рассказ Шугаева как достаточно близкий вампиловскому.
«Вообще беседы наши часто превращались в вечера вопросов и ответов. Разумеется, вопросы задавали мы, и без устали, а он отвечал, раздражающе-скупо и головокружительно.
— Как вы относитесь к такому-то писателю?
— Мармелад.
— А к такому-то поэту?
— Пишет неплохие фельетоны в стихах.
— А почему вы такого-то не печатаете?
— Я отношусь к искушенным читателям и то не понимаю его стихов. Как же я буду предлагать их широкому читателю?»
Впрочем, обратившись к записям Вампилова, мы сможем расшифровать все приведенные выше строки Шугаева. Твардовский, судя по свидетельствам того и другого, оказался очень строг и откровенен!
Александр был в восторге от «черного юмора» поэта. Узнав, что в Александровском централе лечебница для психов и алкоголиков, Твардовский сказал: «Что вы говорите? Может, там еще встретимся?» О других шутках классика смачно рассказал Вячеслав:
«Один любитель автографов при нас долго упрашивал Александра Трифоновича написать что-нибудь на книжке журнала (юбилейного номера журнала «Новый мир». — А. Р). Тот долго отнекивался… наконец, уступил, неторопливо вывел несколько слов в правом углу листа с началом своей статьи. Мы прочитали: “Такому-то в честь Дня выборов в местные советы. А. Твардовский”».
Или — целая сага:
«Неожиданно, среди отвлеченного разговора, задумается, как-то искоса, сочувственно посмотрит, спросит:
— Ребята, а как у вас дома-то? На что живете, квартиры есть? Ну, сколько вы в газетах заработаете? На это разве проживешь?.. Раньше проще все же было. Помню, примерно в ваши годы, принес я в журнал стихи. Редактор посмотрел, отобрал парочку, открыл ящик и сразу со мной рассчитался. Я — на седьмом небе. Сразу пошел шубу купил…
Попутно вспомнил, как впервые просил квартиру:
— Пришел к одному из тогдашних руководителей Союза, он газеты свежие читает. Я робко ему говорю, что угол надо, что семья у меня… Он спрашивает, читал ли я сегодняшнюю передовую. Нет, говорю, не успел. “Ну, вот! — Он мне с этакой отцовской укоризной. — Узбекистан цветет, Таджикистан цветет, а ты этого даже не знаешь. И еще квартиру просишь”. Ну, я понурился, думаю: ладно, что ж, действительно мелкая просьба. Поднялся уходить. А он останавливает: посиди, посиди. “И книгу мою, конечно, не читал?” Тоже, говорю, не успел. А она у него на столе лежит. И вот берет он книгу и читает страницу за страницей. Сам хохочет, сам плачет, про меня уже забыл! И всё с удивленным восхищением восклицает: “Как дано! Как дано!!!”».
Странно, что Вампилов в своих записях о Твардовском не упомянул о том, что тот заставил его прочесть кусочки из пьесы «Прощание в июне». О таком необыкновенном событии в своей жизни — и ни слова!. Спасибо Б. Костюковскому и В. Шугаеву, что поведали об этом.
Борис Костюковский:
«Он (Твардовский. — А. Р.) настоял, чтобы Саня прочел ему сцену (из комедии «Прощание в июне». — А. Р.), а потом Александр Трифонович в разговоре со мной сказал: “А не можете ли Вы сделать так, чтобы я прочел эту пьесу целиком?” И я дал эту пьесу ему. Вот сейчас иногда говорят, что “Прощание в июне” — первая пьеса Вампилова — традиционна, а Твардовский просто поразился тогда. Он сказал: “Вот интересно, этого Золотуева он наблюдал в жизни или выдумал? Если наблюдал — прекрасно, если выдумал, еще более прекрасно. Что ж это за рыцарь наживы, что это за страсть! Это, видимо, человек талантливый, но только не туда был направлен”.
Твардовский, прочитав пьесу, сказал: “Ох, Вампилов далеко пойдет… Очень далеко пойдет”. Он испытывал к Сане истинную нежность».
Вячеслав Шугаев хорошо передал волнение Александра, вызванное вниманием к нему поэта:
«Вернувшись однажды из Москвы, я застал Саню растерянно-смущенным: свесив чернокудрявую голову, быстро ходил, скорее даже метался по комнате. Закушенная сигарета как-то отчаянно, бурно дымила, добавляла в его кудри бело-сизых завитков.
— Корифей был? — так заглазно называли мы Александра Трифоновича. Словцо это кажется мне теперь забавным и нелепым, но его не вычеркнешь.
— Был. Вот только что ушел. — Саня опять закружил по разноцветному, в пластмассовых плитках полу. — Ужас, но я только что отрывок ему читал! Прочтите да прочтите. Хочу знать, чем вы тут занимаетесь. Уговорил, прямо-таки заставил!
Саня читал ему сцену из “Прощания в июне”, в которой старый жулик Золотуев (даже среди других вампиловских “безобразников” выделяющийся крупно и сильно) говорит герою комедии Колесову: “Где честный человек?.. Кто честный человек? Честный человек — это тот, кому мало дают. Дать надо столько, чтобы человек не мог отказаться, и тогда он обязательно возьмет!”
— А корифей что?
Саня засмеялся:
— Помолчал, помолчал, потом сказал: “Я тоже мечтаю пьесу написать. О тридцатых годах”.
— Как молчал-то? В окно глядел?
— Да вроде нет. Вздыхал, правда, часто».
* * *
В том 1965 году А. Твардовский написал статью «О Бунине», напечатанную в качестве предисловия к собранию сочинений прозаика. Независимо от того, была ли закончена эта статья к моменту знакомства поэта с его молодыми соседями по даче, ее дух, а может, и главное в ее содержании часто затрагивались в беседах троицы. Без сомнения, Вампилов обдумывал всё, что узнавал от самого знаменитого жильца писательского поселка.
Творчество и судьба Ивана Алексеевича Бунина были тогда трудным «предметом» для размышлений честных и глубоких. Твардовский, однако, сумел в своей статье остаться на высоте. Выпишем несколько положений, которые, думаю, разделял с автором и Вампилов. В 1909 году Бунину присвоили звание члена Императорской академии наук по разделу отечественной словесности. Почти в это же время Чехов и Короленко вышли из нее в знак протеста против исключения из академии Горького. Это, считал Твардовский, не прибавило Бунину симпатий читателей. И присвоение Нобелевской премии в 1933 году, акция, по мнению Александра Трифоновича, «недвусмысленно тенденциозная», не способствовало популярности писателя на его родине. Но поэт, вопреки криводушным оценкам творчества Бунина некоторыми отечественными авторами, считал его «огромным талантом», внесшим неоценимый вклад в русскую классическую литературу.
Твардовский заметил:
«Из совсем молодых, начинающих прозаиков, нащупывающих свою дорогу не без помощи Бунина, назову В. Белова и В. Лихоносова. Но круг писателей и поэтов, чье творчество так или иначе отмечено родством с бунинскими эстетическими заветами, конечно, значительно шире. В моей собственной работе я многим обязан И. А. Бунину, который был одним из самых сильных увлечений моей молодости».
Чем же привлекает Бунин Твардовского? В разговоре о нем поэт исходит из коренных особенностей настоящей, высокой литературы. «Бунин как человек оставался барином, ярым противником большевизма, вообще теорий “о служении народу”. “Я просто не мог слушать, — писал он, — когда мне проповедовали, что весь смысл жизни заключается ‘в работе на пользу общества’, то есть мужика или рабочего”. Но когда он садился за писательский стол, он руководствовался совсем другим: правдой, только правдой». Твардовский так объясняет эту позицию:
«Подлинный художник менее всего волен исказить реальную действительность в соответствии со своими более или менее прочными, но далекими от истины взглядами и убеждениями. Бунинские образы крестьян и крестьянок наделены такими чертами индивидуальности, что мы, как это бывает только при соприкосновении с настоящим художеством, забываем, что это литературные персонажи, плод фантазии автора. Это живые “батуринские”[21] мужики и бабы, старики и старухи, батраки и отбившиеся от рук “хозяева”, неудачники и несчастные “пустоболты”».
