Но вот и Маринов. Он выходит на крыльцо, щурясь от солнца, садится в кабину. Слышно, как стонут пружины кожаного сиденья. И машина трогается. Мягко переваливаясь на выбоинах, она выезжает через ворота в кривой, мощенный булыжником замоскворецкий переулок…
«Неужели едем?» – спрашивает Ирина. Ей все не верится, что наступил этот с таким трудом завоеванный момент. Вот-вот выглянет кто-нибудь из окна, и Маринова снова позовут к директору. Вот-вот машина повернет назад: окажется, что забыли какую-нибудь мелочь.
Но машина не поворачивает. Она останавливается только у светофоров вместе с другими машинами, потоком текущими по Москве. Сидя на удобном тюке спиной к кабине, Ирина сверху вниз поглядывает на тротуары, где кишат пешеходы. Еще вчера, еще сегодня утром она сама была пешеходом, а сейчас она уже путешественница.
Мелькают родные, столько раз исхоженные московские улицы; шумная Добрынинская площадь, где сходятся восемь улиц – этакий транспортный осьминог; просторный Краснохолмский мост, наискось пересекающий реку; слева – многоэтажные корпуса на обновленной набережной; справа – окутанный дымом район заводов; двойная Таганская площадь, где даже опытный москвич не всегда разберется; а там уже окраина – однообразный серый забор на Нижегородской улице; странные подмосковные деревни, где вдоль дороги стоят избы, а позади, за избами, – железобетонные корпуса заводов…
Меняются названия сел, но границ между ними нет. По существу, это единый город, растянувшийся вдоль шоссе. Но за Люберцами город обрывается. Неширокое шоссе уходит наискось через поле, и впервые на горизонте появляется лес.
Ирина и Женька стоят рядом, положив локти на крышу кабины. Григорьич гонит вовсю – показывает мастерство. Прохладный ветер треплет волосы Ирины. Она отворачивается, когда мимо проносится встречная машина. Машин очень много: с кирпичом, с известняком, с бензином. Больше всего встречается колхозных. В них девушки в цветных косынках, едущие на работу. Они поют хором, весело кричат и машут руками…
Так продолжается несколько часов. С холма на холм – то в гору, то под гору, через поля, пашни, луга, мосты, деревни, леса. Только успевай считать столбы. Изредка Григорьич останавливает машину, вылезает из кабины, деловито пинает сапогом все шесть скатов один за другим или посылает Женьку с ведерком к ближайшей речке за водой. Все это занимает минуты полторы. Затем Григорьич садится в кабину, и опять начинается упоительная гонка.
Верхушки сосен уже задевали солнце, когда машина неожиданно свернула с дороги, колеса бесшумно покатились по мягкой траве. Затрещали сломанные сучья; гибкие ветки, раздвинутые кабиной, с силой хлестнули по бортам. Григорьич остановил машину, мотор еще хлопнул раза два… и наступила тишина.
Это было самое удивительное – тишина. После хлопот, после споров с кладовщиком и бухгалтером, после запорошенного пылью садика, где рабочие с грохотом катали железные бочки, после звона трамваев и рычания пневматических молотков, после целого дня езды на рокочущей машине, как бы уносящей с собой частицу городского шума, вдруг наступила тишина. Ирина окунулась в нее, как в прохладное озеро. Она отошла в сторону на несколько шагов и легла на траву ничком, освежая сырой землей горящие щеки и лоб.
Горьковато пахло зеленью, опавшей хвоей, прелыми листьями, сыростью, мокрой корой. Трава, оказавшаяся возле глаз, выглядела странно и непривычно: она совсем не была похожа на зеленый коврик, ничуть. Это был как бы второй лес с путаницей колючих стеблей, с прямыми твердыми соломинками и длинными листьями, немного похожими на листья бананов. Через травянистую чащу отважно пробирался муравей. Некоторое время Ирина следила за ним, но муравей, соскользнув с гладкого стебля, провалился в чащу, где шныряли другие муравьи, ярко-зеленые травяные букашки, какие-то жучки – красные с черными горошинами и другие – гладкие, вороные.
«Ирли? – спросила какая-то пташка в кустах, словно поинтересовалась: «Будешь ли ты меня слушать, Ира?» – Потом, набравшись смелости, засвистела: – Вить, вить-вить! – и, добавив переливчатую трель, закончила громким щелканьем: – Чок-чок, чок-чок!»
«Да ведь это соловей, – догадалась Ирина. – А я никогда не слышала, только читала о нем. Где же он?»
Она приподнялась на локтях, чтобы разглядеть соловья, но вспугнутая пташка, вспорхнув, спряталась в темнеющие кусты и уже оттуда, издалека, спросила с недоумением:
«Ирли? Будешь ли ты мешать мне, Ира?»
«Да что же это я? – подумала Ирина. – Разлеглась здесь в траве, словно спряталась. А там люди ждут меня, работают, ужин готовят».
Однако она ошиблась. Никто не работал. Женька лежал под деревом на спине, раскинув руки, и внимательно следил, как сосновые иглы бороздят облака. Несколько поодаль сидели рядом хлопотливый шофер и строгий Маринов. Оба они молчали. Они слушали тишину.
3
Ирине казалось, что из всех человеческих чувств у нее осталось только одно – восхищение.
Она чувствовала себя как в Третьяковской галерее, где тысячи полотен и возле каждого стоит постоять, чтобы вглядеться, полюбоваться, задуматься…
Вот после долгого и прямого подъема машина, рыча, забирается на пригорок. Отсюда видно на десятки километров. Змеится блестящая река с песчаными отмелями и островами, около дюжины колхозов на ее берегах, две-три фабричные трубы, голубые леса на горизонте, поля светло– и темно-зеленые, поля изумрудные, цвета морской воды, пашни серовато-желтые, красновато-коричневые, фиолетовые, темно-лиловые, почти черные.
Необъятный купол неба, на нем самые разнообразные облака. Выключив мотор, машина бесшумно катится под гору, все быстрее и быстрее мелькают придорожные кусты, телеграфные столбы, ветер свищет в лицо. Какая ширь! Какой простор! Как легко дышать!
А вот лесная поляна, напоенная свежестью, тишиной. От солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву, вся она пятнистая, словно шкура леопарда. Под серебристыми полусгнившими, дуплистыми ивами дремлет сонный подернутый тиной пруд. В стороне журчит ручеек.
Моста нет, нужно переправляться вброд. Григорьич пробует палкой дно. И затем по глинистому косогору машина, накренившись, осторожно сползает в прозрачную воду. Светлые струи пенятся, обмывая запыленные скаты. Ирина смотрит через борт и разглядывает камешки на дне – серые, черные и красновато-ржавые, как кирпич.
А вот большое село. Километра на три тянутся дома. В центре – широкая, разбитая колесами площадь, двухэтажное здание райисполкома с красным флагом. Правление колхоза, книжный магазин, клуб. Возле чайной телеги с поднятыми вверх оглоблями, на дороге ребятишки играют в футбол, поросенок с визгом выскакивает из-под колес. Проносятся мимо амбары, веялки под навесом, величественные силосные башни. И вот уже село кончилось.
