Я стерпела.
Вечером было представление – меня послали собирать деньги в тарелку. Я жадно всматривалась в лица окружавших подмостки людей – вдруг, думала я, Луар вернулся и ищет меня… Но и публика была под стать Хааровым фарсам, щекастая, вислоносая, глупая и пошлая… Впрочем я, скорее всего, преувеличила. Скорее всего, в тот момент мне казался глупым и пошлым любой человек, который не Луар…
Время остановилось. Мне казалось, что вслед за каждой ночью приходит один и тот же длинный серый день.
После двух или трех репетиций Хаар решил, что хватит даром меня кормить – пора выходить на публику и зарабатывать деньги. У него была кошмарная привычка наблюдать за спектаклем из-за занавески – и прямо по ходу дела шепотом высказывать замечания, среди которых самым красноречивым была все та же «тупая безмозглая корова». После представления Хаар обычно собирал труппу, чтобы унизить одних и похвалить других; сразу вслед за этим случалась грызня, потому что оскорбленные впивались в горло похваленным, обвиняя их в интригах. До поры до времени я наблюдала за этим зверинцем как бы со стороны; до поры до времени, потому что в один прекрасный день Хаар решил похвалить и меня.
Стоило хозяину удалиться, как я узнала о себе много интересных вещей. Бездарная сука, я, оказывается, изо всех сил старалась «подлезть под Хаара» и потому очутилась в лучшей в мире труппе – однако я к тому же еще и дура, раз не понимаю, что попасть в труппу – не значит в ней удержаться… Ноги у меня кривые, но это уже к делу не относится.
Только абсурдность происходящего позволила мне выслушать всю эту тираду с неожиданным хладнокровием. Осведомившись, все ли сказано, и получив в ответ презрительное молчание, я открыла рот и извергла в адрес своих новых товарок изощренное мясницкое ругательство – кто знает, откуда оно взялось в моем словарном запасе и как мой язык ухитрился выговорить его до конца.
Капризная героиня, ее круглолицая наперсница и заодно случившаяся рядом старуха переменились в лице; презрительно оглядев опустевшее поле боя, я удалилась – гордая и непобежденная.
Ночью в моем тюфячке обнаружилась толстая кривая булавка.
Я свела дружбу с горничной из «Медных врат» – она ежедневно докладывала мне обо всех новоприбывших; Луар, рассуждала я, вернется в знакомую гостиницу, это вроде бы домой, мы пережили там столько счастливых ночей… Дни шли за днями, я покупала горничной медовые пряники и до дыр зачитала книгу, куда постояльцы вписывали свои имена. Луара среди них не было.
Однажды я видела издали Торию Солль – изможденная и постаревшая, она странным образом сохранила свою красоту; теперь это была красота покойницы, положенной во гроб. Она шла в свой университет, и спина ее казалась неестественно прямой, будто в каменном корсете. Меня она, по счастью, не заметила – а я ведь стояла совсем рядом. Я простаивала перед Университетом все свободное время. Я ждала Луара.
И я дождалась его.
Он вышел из Университета вслед за стайкой студентов; ноги мои приросли к мостовой. Я столько раз воображала себе нашу встречу, что почти перестала верить в нее.
Он шел прямо на меня, небрежно помахивая книгой в опущенной руке, – снова повзрослевший, заматеревший как бы, с чистым бесстрастным лицом, с жесткими складками в уголках рта – резкими, немолодыми складками, которых раньше не было… Шел уверенно, будто повторяя давно знакомый путь. Он не был похож на человека, только что вернувшегося из странствий, – скорее на вольнослушателя, отбывшего в Университете очередную лекцию. Глаза его обращены были вовнутрь – он не видел ни улицы, ни прохожих; не увидел и меня, когда я преградила ему дорогу:
– Здравствуй!!
Какое-то время он пытался вспомнить, кто перед ним. Кивнул без особой радости:
– Да… Хорошо.
Тогда я не удержалась и обняла его. Обняла, ткнулась носом в ухо, вдохнула чуть слышный запах, сразу пробудивший в моей памяти темную комнату с прогоревшим камином и таинственную местность на запрокинутом Луаровом лице…
Он осторожно высвободился. Вздохнул:
– Извини. Но я очень занят.
– Я тоже, – сказала я серьезно. – У меня свадьба на носу. Я выхожу за тебя замуж.
Он не оценил моей шутки:
– Прости… Потом.
Он продолжал свой путь – а я бежала рядом, как собачка:
– Луар… Ты знаешь, я ведь ушла из труппы… Чтобы дождаться тебя. Когда ты приехал?
Он думал о своем. Пробормотал рассеянно:
– Не важно.
Я сбавила шаг; потом кинулась догонять:
– Не важно?!
Он посмотрел на меня уже с досадой:
– Есть вещи… важнее. Не отвлекай меня, пожалуйста.
Квартал прошел в молчании – он шел, я семенила, приноравливаясь к его широким шагам, и все еще не хотела верить. Опять. Все это уже было однажды… Он вернулся из Каваррена строгий и отчужденный – но тогда мы еще не были мужем и женой. Тогда нас объединяла только сумасшедшая ночь в повозке на ветру – а теперь ради него я отказалась от всего, что у меня было.
– Луар… Я тебе больше не нужна?
Он поморщился:
– Не сейчас.
«Он бросит тебя и забудет».
Тонкая весенняя травка пробивалась между булыжниками мостовой. Я осталась одна.
* * *
Он сидел у края прибоя, и жадные сочные брызги иногда долетали до самых его сапог. Он сидел, опустив плечи, неподвижно уставившись на тонкую линию, где темно-синее переходило в белесо-голубое.
За его спиной стояла гора, которая была когда-то вулканом; теперь уже этого никто не помнил, это была холодная смирная гора, изрезанная временем и источенная ветром; однако он, напрягшись, еще умел вспомнить, каково быть раскаленной лавой и стекать по этому пологому, заросшему можжевельником склону.
Перед ним лежало море – очень большая горькая чаша. Ничего, он пивал кое-что погорше – за всю его жизнь сладкого было всего ничего. Какие-то форели в светлой речке, какие-то муравьиные сражения на горячем белом песке, чьи-то руки на глазах, чьи-то губы… А дальше память отказывала, хотя он знал, что ее можно принудить. Принудительно можно вспомнить все, что угодно – только зачем?
Вот, однажды он был раскаленным красным потоком, и живое дерево трещало от его прикосновения, обращаясь в пепел… Потом он снова стал человеком и пил вино в портовом кабаке… Вина можно выпить и сейчас. А вот лавой уже не быть никогда – но вот беда, не хочется ни того, ни другого. Только сидеть у моря, смотреть на уходящие к горизонту белые гребни и думать ни о чем.
Всю жизнь его награждали ни за что и ни за что наказывали… От него ждали не того, что получалось потом. После давних потрясений его жизни текли, переливаясь одна в одну, без неожиданностей, ровно, как ухоженная дорога… Жизни, потому что их было, кажется, несколько, он сбился со счета еще в первый раз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
