Таши, спрыгнувший с обрыва в сторону Истреца, оказался в стороне от главной схватки. Зато отсюда, сбоку, всего удобнее было сбивать засевших на птичьих спинах малюток. Таши вскинул лук, но тут из темноты вынырнул спешенный, перемазанный грязью карлик. Острая пика ткнула в бок, вспоров кожан. Боли Таши не почувствовал и даже головы не потерял, вырвал у противника копьецо и хлобыстнул, как учили, на развороте тупым концом древка чужинцу по ногам. Точнее, хотел по ногам. Поставленный на человека, удар пришёлся карлику в локоть; левая рука его обвисла, вторым ударом Таши сбил его с ног, а потом ударил копьем вниз, словно колючего судака на острогу насаживал.
Проверять, хорошо ли пришёлся удар, было некогда. И без того ясно, что хорошо: не оправится злыдень… Таши нащупал обронённый лук, выдернул из колчана стрелу…
– Стрелами их, стрелами! – орал Бойша, понимая, что ещё немного, и диатриты рванутся обратно.
Послушались. Слитно, радуя сердце мастеров, загудели десятки тетив. Колючий дождь прошёлся по рядам чужинцев. Стрелы летели со всех сторон, и коротышки, привыкшие ничего не бояться под прикрытием мощной птичьей шеи, теперь не могли укрыться от свистящей смерти.
– Бей, не жалей! – кричал вождь, сам выпуская стрелу за стрелой.
Диатримы первого ряда теряли вожатых и начинали метаться из стороны в сторону, расталкивая своих же. Снизу тоже поднажали; и наконец чужинцы не выдержали. Толпой ринулись к Великой, не считаясь с потерями, стоптали тех, кто пытался их остановить, и пошли наутёк.
Самые жадные до драки кинулись было вдогон, на топких местах взяли ещё с пяток птичьих жизней, пока Бойша, надседая от крика, не завернул-таки воинов обратно к берегу.
Ночной бой кончился.
Но и тогда мудрый Бойша не дал передыха усталой рати, погнал собирать раненых и мёртвых родичей. Никого диатримам оставлять нельзя. Кто-то, быть может, доживёт до целителей. Старухи выходят, Матхи поможет, да и Ромар тоже.
Ходили, выкликивали. Подбирали. Раненых, правда, оказалось мало – клювы диатрим разили насмерть, и кто выжил после первого удара, тот отошёл к предкам, лишившись крови или затоптанный в суматохе боя. Когтистая птичья нога тяжела – не хуже клюва будет. Несколько человек принялись ладить носилки. Унести с поля надо не только раненых, но и убитых. Пусть больше нет храбреца в живых, но среди родичей он пребудет навек.
Найденного Тейко выволокли из-под убитой диатримы, привели в чувство. Теперь он сидел, смутно глядя на окружающее, и с трудом вспоминал прошедшие события. Ну и дуралей же он был! Диатриму мечтал завалить, с клювом вернуться… Сейчас этих клювов кругом – сотни. И диатрим он завалил никак три, а может, и четыре штуки. Вон та, которой он ногу подрезал, – до сих пор жива, ворочается в грязи, тянет перемазанную шею, а встать не может. И люди на неё внимания не обращают, берегут стрелы. Эта зверюга всё равно уже, считай, сдохла.
Тейко поднялся, нашёл топор, деловито поплевал на ладони и принялся вырубать из тела убитой птицы засевшее в кости копьё. На клюв, так недавно грозивший ему смертью, он и внимания не обращал.
– Поторапливайтесь! Живей! – покрикивал на суетящихся людей Бойша.
Никак нельзя терять времени: хоть и длинна осенняя ночь, а и рассвет недалёк. Как потом возвращаться посветлу? Никто, кроме Бойши, не думал в тот момент, что бежавшие диатриты могут повернуть вспять и обрушиться на недавних победителей, доказав, что днём да на ровном месте одна диатрима стоит десятка людей. А вот Бойша думал – и потому торопил своих, не давая ни отдыху ни сроку.
Считали мёртвых. Выходило, что из трёх сотен на собственных ногах вернутся домой только две с тремя десятками. Правда, и врагов положили достаточно. Отыскалось без малого три сотни побитых чужинцев да почти две – птиц. Этих, кого смогли, стаскали в Истриц, притопили в грязи; прочих оставили лежать – пусть гниют, пожива для пожирателей падали. Потом, когда жизнь наладится, надо будет сюда вернуться, собрать разбросанные кости, насыпать над ними курганчик, а сверху идолов поставить: Пура – духа могил, Хурака, чтобы не смели зарытые носа наружу показать, а главным над всеми – Хавара. Но и после того долго будет слыть недобрым местом узкая коса меж двух рек.
До рассвета было еще порядочно, когда ополчение двинулось в обратный путь.
Шли бодро, часто переменяя людей, тащивших носилки с ранеными и убитыми. Только Свиоловы сыновья – Машок и Курош – ни разу не попросили смены. Шагали, пугая людей неживыми лицами, никому не доверяя составленных из двух копий носилок, на которых лежало мёртвое тело Лутки. Сумела-таки проклятая птица достать старшего брата, и нет больше в роду троих неразлучников – всего двое осталось.
Но у большинства настроение было доброе, и если бы не строгий запрет Бойши – кто-нибудь затянул бы песню. Догадываясь о таком, вождь строго-настрого велел молчать. Не хватало только поутру на диатритов наткнуться.
И все-таки люди уверовали в победу. Как же, одолели непобедимых чужинцев, хоть и великой кровью, но переломили хребет вторжению; теперь дело за малым. Добить уцелевших, и всё снова будет хорошо. Глядишь, и Великая в своё русло вернется…
Под утро несколько раз замечали диатрим, но птицы, по счастью, были без всадников – верно, из тех, что прорвались сквозь огненное кольцо, потеряв хозяев. Пернатые бестии носились туда-сюда, верно, так и не опомнившись после ночного боя. Наученные, люди тотчас ощетинивались копьями – не зря, значит, тащили назад толстые, неудобные жерди, каких возле дома за час можно десяток настругать. А без них диатриму не остановишь. Но – пособили предки, не выдал своих детей Великий Лар, – и ночной переход не стоил Бойше ни одного воина.
Утром залегли, правда, место оказалось неудачным – крошечная роща в балочке, что встретилась поперёк дороги, протянувшись от холмов к Великой. Однако выбирать не приходилось. И как ни старался Бойша, а полной тишины так и не добился. Попробуй удержать в себе слова, что так и рвутся из груди! Мы ведь победили! Победили, сломили чужинскую силу! Больше, небось, не сунутся…
Бойша укрывался вместе со всеми; однако он не был бы вождём, не вышли во все стороны дозорных. И вновь Таши выпало караулить; правда, дело досталось самое скучное – лежи себе, глазей на Великую; да только что там теперь углядишь? Чужинцев проредили изрядно, от такой взбучки они не скоро оправятся.
Лежал, глаза проглядывал. Пуст луговой берег, нет там никого, да и быть не может; те карлики, что ночью туда ушли, теперь трижды подумают, прежде чем вновь через русло поволокутся… Но – приказ Бойши! Вождь ночным походом славу себе снискал почти как Умгар, великий вождь, или как Карн, что загнал в леса пожирателей падали. Бойшу и так-то слушали не прекословя, а теперь и вовсе – одному взгляду повиновались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
