Читаем без скачивания Я убиваю - Джорджо Фалетти

Лоран ошеломленно уставился на него, ничего не понимая. Он был уверен, что никогда в жизни не видел этого человека. А между тем этот тип, который только что спас его от избиений Вадима, знал его имя. Что за дьявольщина?

– Говорите по-английски?

Лоран кивнул. Человек выразил некоторое облегчение и продолжал по-английски с акцентом, больше напоминавшим американский, нежели британский.

– Ну, ладно. Как вы уже поняли, я неважно владею вашим языком. Вы, конечно, спрашиваете себя, кто я такой и почему помог вам в этой… – Он указал на Вадима, лежащего на земле. – В этой… я бы сказал, щекотливой ситуации, если вас так устраивает.

Лоран молча кивнул.

– Месье Бедон, вы не читаете свои мейлы или не доверяете американскому дядюшке…

На лице Лорана читалось неподдельное изумление – столь же явное, как цвет кожи на физиономии африканца. Теперь он получил хоть какое-то объяснение загадочному электронному письму, пришедшему в его компьютер. И объяснение явно не последнее. Вряд ли этот человек уложил Вадима и спас Лоранову задницу только для того, чтобы потом спокойно отправиться прочь, оставив на стене знак Зорро.

– Меня зовут Райан Мосс, я американец. У меня есть для вас предложение. Очень, очень выгодное с финансовой точки зрения.

Лоран молча смотрел на него некоторое время и лихорадочно соображал. Ему понравилось, как была выделена голосом последняя фраза. Боль в животе утихла. Он выпрямился и сделал глубокий вздох.

Незнакомец тем временем огляделся. Если ему и не понравился грязный квартал, где жил Лоран, то он не показал этого, а лишь внимательно осмотрел здание, возле которого они стояли.

– Дом как дом. Но не думаю, чтобы вы пришли его покупать, – промямлил Лоран.

– Нет, но если договоримся, не исключено, что вы сможете купить его сами. Если, конечно, пожелаете.

Пока Лоран отряхивал свою одежду, его мысли неслись со скоростью триста километров в час.

Итак, если подвести итог: он не имеет ни малейшего представления, кто этот тип и чего хочет этот… Как там его? Ах да, Райан Мосс. Очевидно, теперь он скажет, что ему надо. И назовет сумму.

Весьма круглую, похоже.

Лоран снова взглянул на Вадима, недвижно лежащего на земле. У этого подонка был разбит нос и рассечена губа, а изо рта вытекла на асфальт лужица крови. Незнакомец, кто бы он ни был, спас от Вадима Лорановы яйца и завел разговор о деньгах, больших деньгах. Это была превосходная рекомендация.

Шестой карнавал

У себя, вдали от мира, он слушает музыку.

Звучит Менуэт из Пятой симфонии Шуберта. Замкнутый в металлической коробке, он с волнением следит за мелодией скрипок и представляет, как движутся руки музыкантов, как сосредоточенны все оркестранты. Но тут его воображение вытесняет их, словно в кино, мгновенно перемещая во времени и пространстве, – и вот он уже не в своем тайном убежище, а в прекрасном зале: по стенам и потолку – фрески, в огромных люстрах сотни свечей. Он сжимает руку женщины, которая движется вместе с ним в размеренном ритме танца, с плавными паузами и поклонами, настолько хорошо отрепетированными, что они переливаются и колышутся, подобно вину в бокале. Она не в силах устоять перед его пристальным взглядом, обещающим и сотворение мира, и его гибель. Время от времени она переводит свои глаза с поволокой и длинными ресницами на зрителей, словно ища подтверждения невероятному: она – его избранница. В глазах всех, кто стоит по сторонам зала и смотрит, как они танцуют, она видит восхищение и зависть.

Он знает, что этой ночью она будет принадлежать ему.

Он найдет ее в слабо освещенной комнате – лишь трепетное пламя свечи – в кружевных тенетах огромной кровати с балдахином и увидит, как она явится, подобно распускающемуся бутону розы, из окутывающих ее шелков.

Королевское право первой ночи.

Но сейчас ничто не имеет значения. Сейчас они танцуют и необыкновенно прекрасны. И будут еще прекраснее, когда…

Ты здесь, Вибо?

Голос звучит мягко и, как всегда, озабоченно – так может звучать только этот голос. Его мечта, образ, который он создал в своем воображении, исчезает, расслаивается, как на киноэкране, когда загорается пленка.

Он возвращается из грезы. Рядом с ним – другой: его долг, его ответственность. То было лишь мимолетное интермеццо, растаявшее, словно легкий весенний снег. Нет места для мечтаний, никогда не было и никогда не будет. Прежде они могли мечтать, когда жили в большом доме в горах, когда умели укрываться подальше от докучливой заботы этого человека, желавшего поскорее видеть их мужчинами, а им хотелось оставаться мальчишками и просто бегать, а не маршировать. Но и тогда звучал голос, который мог разрушить любое волшебство, созданное их воображением.

– Да, я здесь, Пасо.

Что делаешь? Не слышу тебя.

– Я просто размышлял…

Он не выключает музыку. Пусть она станет последним из его гибельных миражей. Не будет никогда этого танца с прекраснейшей женщиной – ни для него, ни для них. Он поднимается и идет в соседнюю комнату, где в своем стеклянном гробу покоится безжизненное тело.

Включает свет. На краю прозрачного футляра вспыхивает отблеск. И гаснет, когда он подходит ближе и угол зрения меняется. Вспыхивает новый отблеск… Жалкие, жалкие видения. Он уже знает, что его ждет. Еще одна погибшая иллюзия, осколки еще одного вдребезги разбитого зеркала у своих ног.

Он подходит к обнаженному телу, лежащему в саркофаге, оглядывает его высохшие, словно из пергамента конечности, медленно осматривает с ног до головы, покрытой тем, что еще недавно было лицом другого человека.

У него сжимается сердце.

Нет ничего вечного. На маске уже видны первые признаки разложения. Спутанные волосы потускнели. Кожа покрыта пятнами и начинает морщиться. Скоро, несмотря на все его старания, она станет такой же, как и скрытое под ней лицо. Он смотрит на тело с бесконечной нежностью, взглядом, исполненным любви, которую ничто не может уничтожить.

Он хмурится и стискивает зубы от гнева и возмущения.

Неправда, что судьба неотвратима. Неправда, что можно только наблюдать, как течет время и развиваются события. Он может изменить, он должен положить конец этой вечной несправедливости, остановить поток этих подарков, которые судьба пригоршнями раздает человечеству – этому кишащему клубку змей, раздает наугад, не глядя, не заботясь о том, что иногда обрывает чью-то жизнь или превращает ее в вечный мрак.

Мрак означает темноту. Темнота означает ночь. А ночь означает, что охота должна продолжаться.

Он улыбается. Жалкие глупые собаки. Лают, щерясь, чтобы скрыть страх. Глаза их, пораженные куриной слепотой, силятся разглядеть что-то во мраке, в темноте, в ночи, чтобы узнать, куда отправится жертва, ставшая охотником.

Он – некто и никто. Он – король.

У короля нет вопросов, только ответы. Королю ничто не любопытно, он во всем уверен.

Любопытство он оставляет другим, всем, кому оно необходимо, всем, у кого оно так или иначе проявляется во взгляде, в невольных жестах, тревоге и волнении, которое бывает порой столь сильным, что перехватывает дыхание. У жизни такой сложный запах, и все же его легко распознать.

Запах жизни ощущается летом в трамваях, заполненных людьми с их подмышками и ладонями. Им пахнет еда и кошачья моча, от которой в иных переулках можно задохнуться. Им резко отдают ржавчина и солоновато-горькая вода, пожирающие металл, им пахнут карболка и порох.

А еще здесь, в предчувствии угасания, встают два извечных вопроса – «когда?» и «где?»

Когда же наступит тот последний вздох, что сдерживают, стиснув зубы в животном оскале, потому что знают: если испустить его, то следующего вздоха уже не будет? Когда, в какое время дня или ночи, уже отмеченное на остановившихся часах, пробьет эта последняя и никакая иная секунда, оставив все прочее время миру, который продолжит вращаться и заниматься другими делами? Где – в постели или на сиденье машины, в лифте, на пляже, в кресле, в номере гостиницы – ощутит сердце этот острый укол, вслед за которым настает бесконечное, тревожное и тщетное ожидание следующего удара после паузы, что длится и длится, пока не превращается в вечность. Иногда все происходит так быстро, что последний всплеск – это по сути успокоение, но не ответ, поскольку в момент этой ослепительной вспышкой уже не успеть ни понять, ни даже услышать что-то.

Он знает, что должен делать. Он уже делал это и сделает еще, пока будет необходимо.

Там, за пределами его дома, много масок, которые носят люди, не заслуживающие ни своей собственной, ни какой-либо другой внешности.

Что случилось, Вибо? Отчего так смотришь на меня? Что-то не так?

Он ободряет его взглядом, улыбается, глаза блестят, голос успокаивает.

– Нет, Пасо, все в полном порядке. Я смотрю на тебя, потому что ты необыкновенно прекрасен. И скоро будешь еще прекраснее.