Наконец мы оставляем здания НАПОЛА и проходим примерно триста метров вдоль линии отступления. Затем останавливаемся и переходим улицу. К нам подходит лейтенант и возвращает нам наши расчетные книжки. Правда, не все, у кого он их забрал днем, сейчас с нами. Наши ряды заметно поредели.
В течение дня было потеряно еще несколько жизней, и мы — те, кто пока остается в живых, видим в этом не чудо, а кару.
Откуда-то доносится окрик, отдаваясь эхом по пустой улице. Вдали гремит выстрел. Над нами на бреющем полете проносится самолет. Время тянется мучительно медленно. Я едва могу различить цифры и стрелки на моих часах.
К нам снова подходит лейтенант. «Приготовиться!» Откуда-то из теней деревьев и зданий появляются фигуры. Мы столпились вокруг лейтенанта и смотрим на часы. Стоим и ждем. Затем издалека, из города, до нас доносится звон курантов — сначала легкий перезвон, а затем двенадцать тяжелых ударов, чей звук как будто повисает в воздухе.
Мы снимаемся с места, распахивая перед собой ворота жизни, которые, как нам казалось, уже закрылись за нами.
Пятница, 27 апреля 1945 годаУходим, оставляя позади дома, деревья, развалины и убитых. Ночь раскинула свой темный плащ над людьми и землей. Мы плотной группой движемся вдоль улиц. Лунный свет лежит на руинах, и их очертания принимают причудливые формы. В небе низко повисли полосы облаков — они словно тянут за мертвые пальцы руин. Мы одни посреди этих груд развалин. Останавливаемся на каждом углу и, прежде чем перейти улицу, вглядываемся в темноту. Наши усталые, испуганные шаги отдаются эхом от полуразрушенных стен. Признаков жизни никаких, в этом мертвом ландшафте ни единой живой души. Кое-где от подожженных при отступлении зданий тянет дымом. Резкий, неприятный запах гари разъедает глаза.
Разрушенный город тянется мимо, словно в кино, здание за зданием, развалины за развалинами. Ни единая живая душа не нарушает сон мертвых. Мы останавливаемся после более коротких интервалов, оглядываемся, заходим в переулки, идем обходными путями. Вдалеке, но вскоре все явственнее и ближе, из переулков доносятся голоса русских. Их шаги преследуют нас почти по пятам. Возможно, они наблюдают за нами из какого-нибудь переулка. Иногда раздается выстрел, и мы вновь сбиваемся в кучу.
Мы спешим, прокладывая себе путь среди лабиринта развалин, двигаясь едва ли не на ощупь. Затем из темноты появляется площадь. В ночном небе высятся башни церкви[94]. Они стоят нетронутые среди окружающих площадь руин. Лейтенант и штабс-фельдфебель по карте проверяют наше местонахождение и обсуждают, как нам отсюда выйти. Неожиданно из церкви доносятся голоса, и медленно — сантиметр за сантиметром — открывается дверь. Из церкви выходят несколько солдат, это, как и мы, немцы. Они удивленно смотрят на лейтенанта. Затем подходят к нам. Они из флотского склада для морских офицеров, но заблудились в лабиринте развалин. Лейтенант приказывает нам идти в церковь и ждать. Мы медленно бредем вдоль нефа. В разбитых окнах свистит ветер. Органные трубы сияют золотом. Кажется, они что-то шепчут и бормочут там, вверху над нами. Внутри так тихо, что мы даже боимся дышать. Вскоре к нам по проходу идет лейтенант и подзывает нас. Мы неслышно поднимаемся со скамей и на цыпочках идем по ковру, устилающему проход. Затем закрываем за собой церковную дверь и возвращаемся в ночь.
Идем дальше. С нами — наши новые товарищи. Налево от нас — небольшая речушка[95]. Мосты через нее взорваны. Улицу перегораживает баррикада, сооруженная из трамваев и грузовиков. Мы по одному проходим через разбитый трамвай. Наши шаги отдаются громким эхом. Посреди улицы горит немецкий танк, рядом валяется убитый солдат. Впрочем, нет, он не убит, его губы шевелятся, он пытается что-то сказать. Я наклоняюсь, чтобы выяснить, что с ним. Оказывается, он мертвецки пьян. У него в руке зажата бутылка с отбитым горлышком, он пролил содержимое на мостовую. Винные пятна на брусчатке кажутся темными, как кровь. Запах алкоголя такой сильный, что заглушает запах гари и жженого масла, исходящий от танка. Мы идем медленно, и вскоре руины остаются позади. Проходим мимо нескольких чудом уцелевших зданий. Улицы стали заметно уже, а сами здания — больше.
На улице валяются мертвые тела — кажется, будто здесь прошлась коса смерти. Изувеченные тела, сожженные трупы, женщины, мужчины в штатском, вокруг разбросаны сумки и сундуки. В канаве валяется полицейский в бледно-зеленой форме, лица у него больше нет. Мертвые дети словно уснули, их раны почти не видны. Женщины, девушки, мужчины… Между ними валяются обрывки электрических проводов. Одинокий солдатский сапог с кровавой культей ноги. Мертвый мужчина сидит, прислонившись к двери, — кажется, что он просто уснул. Мы идем дальше, переступаем через мертвых, спотыкаемся в темноте об их тела, многие из которых сильно обожжены. В воздухе стоит тошнотворный запах горелой плоти. Мы вытаскиваем носовые платки и бежим отсюда.
Угловое здание пылает, словно факел. Мы сворачиваем в переулок, который перегорожен противотанковым заграждением. В темноте раздается окрик: «Стой, кто идет!» Мы останавливаемся. Рядом с заграждением вырастает солдат и спрашивает у нас пароль. Пароль нам неизвестен, и потому солдат вновь уходит. Мы стоим перед заграждением и ждем. Наконец узкая калитка открывается, и мы проходим внутрь. Пока мы идем, нас считают. Вестовой показывает, куда идти.
Мы медленно оставляем позади себя блокпост. В темных углах здания спят солдаты. Посреди улицы стонет женщина. Сквозь трещины в нескольких окнах просачивается свет. Наши шаги гулким эхом отдаются от стен. Устало бредем вперед, едва держась на ногах. Центральная часть Шпандау оставлена. Мы ушли оттуда последними.
Впереди — просторная площадь, поросшая травой, кустами и деревьями. На фоне неба темнеет ратуша. Повсюду — на траве, на улицах, в подъездах — лежат солдаты и мирные жители. Мы поднимаемся по ступеням ратуши и садимся.
Неожиданно раздается пулеметная очередь, и мы вздрагиваем. По улице в панике бегут люди и кричат. Никто не знает, что происходит. Танку войск СС дан приказ выйти вперед, и он уползает мимо нас в темноту. Неожиданно из его дула вырывается сноп огня, снаряд влетает в стену здания. Люди истошно кричат, охваченные животным страхом, затем вновь наступает тишина. Танковое дуло лижут слабые красные языки пламени. Затем танк разворачивается, возвращается и замирает на месте. Экипаж выбирается наружу. Это были немцы, говорит один из танкистов.
Ложусь на траву и смотрю на небо. На улицах и в домах кипит бурная деятельность: формируются новые боевые отряды, которые уходят на ту сторону Хафеля. В Шпандау не должно остаться ни единой души. Вскоре слышится гул авиамоторов. Люди бросаются в укрытие прежде, чем самолет пролетает над нами, словно огромная птица.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
