Вы помните, конечно, как зарождалась наша Федерация: французы, воодушевленные победой над деспотизмом, пожелали быть отныне единой семьей. И Национальное собрание, идя навстречу адресам из различных провинций, постановило, чтобы 14 июля сего года представители департаментов явились в столицу для заключения с парижанами священного договора национальной Федерации. Декрет Собрания установил, что все части национальной гвардии королевства пришлют по одному депутату на каждые двести человек, составив всего около двадцати тысяч федератов.
Правые политические деятели находились в большом беспокойстве. Их пугало ожидаемое наводнение столицы огромной разношерстной толпой, за намерения которой нельзя было поручиться. Чего только не предпринимали эти господа, чтобы затруднить и замедлить исполнение декрета! Они сеяли слухи о темных заговорах, о предательски подготовляемой резне, новой Варфоломеевской ночи для священников и дворян. Обрадовавшись удобному случаю уклониться от ненавистной им присяги, роялистские депутаты Ассамблеи, как и в октябре прошлого года, требовали увольнения в отпуск и вместе со своими семьями спешили покинуть столицу. Напротив, друзья Федерации не жалели сил, стремясь достойно подготовить праздник. Появились горы брошюр, авторы которых выдвигали различные проекты, внушенные благородными чувствами. Один советовал, чтобы в день 14 июля каждый приготовил свой обеденный стол посреди улицы; второй предлагал организовать «клуб Федерации», где по прибытии в Париж жители различных провинций могли бы обменяться мыслями друг с другом; третий провозглашал необходимость создания союза журналистов-патриотов, чтобы дать дружный отпор проискам аристократов…
А время шло, день праздника приближался. Поскольку главным театром его должно было служить Марсово поле, потребовалось проделать значительные земляные работы на пространстве не меньшем трехсот тысяч квадратных футов. Нужно было с каждой стороны этой обширной арены поднять землю в виде насыпей, способных выдержать великое множество зрителей; между амфитеатром и рекой предполагалось соорудить триумфальную арку, равную по размерам арке у ворот Сен-Дени; надлежало, наконец, посреди Марсова поля воздвигнуть грандиозный алтарь Отечества, на котором делегации и официальные лица давали бы установленную законом присягу. Муниципальное начальство, явно не сочувствуя празднику, отрядило на все эти приготовления около пятнадцати тысяч рабочих. Это была смехотворно малая цифра. Уже к 7 июля стало ясно, что работы невозможно закончить к сроку, если не произойдет чуда. И чудо произошло. Все население города — мужчины, женщины, дети, старики, пренебрегая официальным запретом, устремились к Марсову полю, увлекаемые одним из тех непреодолимых порывов, на которые способны только французы. Вообразите себе триста тысяч добровольных работников разного возраста, разного звания, одетых в самые разнообразные костюмы, с утра до вечера — в сладком опьянении общим желанием, в той гармонии, которая родится сама собой из согласия душ, при звуках песни, — копающих, катящих, вываливающих землю. На Марсово поле отправлялись, как на торжество или праздник. Шли ремесленные цехи с развевающимися знаменами, шли национальные гвардейцы с мирным оружием — лопатой или заступом на плечах; их сопровождал оркестр, наигрывающий веселую, всех уравнивающую песенку «Са ira!»[6], созданную самим народом в эти дни. Что было особенно трогательно, так это святое рвение рабочего, поденщика, ремесленника, приходивших после долгого тяжелого трудового дня внести свою долю в общий патриотический вклад.
Я видел многих депутатов Учредительного собрания, не погнушавшихся взяться за лопату. Не обошлось без острых шуток. Поскольку вождь правых аббат Мори, верный своим антинародным принципам, отказался от участия в работах, угольщики, нарядив одного из своих в духовное облачение, связали ему руки и под крики: «Смотрите! Это Мори!» — со смехом повели позади своего знамени. Нужно ли говорить, что к труду примешивалось удовольствие? Все балагурили, смеялись и словно не замечали усталости. На глаза попадались то солдаты, закутанные в монашеский капюшон, то монахи в касках кирасиров; телеги, отправлявшиеся с грузом земли или песку, возвращались украшенные ветвями и нагруженные смеющимися молодыми женщинами, которые перед этим помогали тащить землю. Артисты столичных театров не отставали от других. Они изобрели специальный костюм, не боящийся пыли. Блуза из серой кисеи, шелковые чулки и сапоги того же цвета, трехцветный шарф, соломенная шляпа — такова была рабочая форма артиста. Шел дождь — не беда: он вызывал только остроты; элегантнейшие женщины, вероятно впервые в жизни, жертвовали своими цветами и тонкими полотнами; ливень называли «слезами аристократов» и продолжали работать под дождем.
Между тем стали прибывать федераты. С челом, покрытым пылью и потом, пройдя пешком половину страны с ружьями и багажом на спине, стекались они по разным дорогам, проникали в столицу через все заставы. Париж одинаково гостеприимно встречал лотарингцев и нормандцев, бургундских пахарей и виноделов Шампапи, бретонских рыбаков, овцеводов солнечного Лангедока, горцев Юры и моряков Марселя. Где разместить столько людей? Чем накормить их? Казалось бы, эти вопросы должны были расстроить жителей столицы, но они нимало не волновали парижан. «Наши дома, — говорили они, — будут открыты для наших братьев, как и наши сердца». И в этих словах не было преувеличения. Всем федератам оказали прием, достойный героических времен: богатые и бедные соперничали в радушии. Сотни гостей завтракали и обедали у Лепельтье Сен-Фаржо, сотни были приняты Бомарше, но и любой скромный ремесленник радовался, принимая у себя гостя издалека; в общем можно сказать, что в Париже в эти дни был только один стол и один кров.
Наконец к 13 июля все оказались в сборе. Король принял депутацию федератов, представленную ему генералом Лафайетом. В тот же день в соборе Нотр-Дам произошла внушительная церемония, на которой я присутствовал и которую поэтому могу вам подробно описать. После торжественной мессы, в присутствии огромного стечения народа, здесь была впервые исполнена замечательная кантата «Взятие Бастилии». Вещь эта, сочиненная Дезожье, специально разучивалась в течение недели артистами парижских театров, причем сольные партии исполнялись мадам Русселуа и господином Шероном, а дирижировал Рей, капельмейстер Оперы. Невозможно описать всю прелесть этой пьесы и выдающееся мастерство ее исполнителей — такое может быть, лишь когда и автор, и певцы одинаково воодушевлены святыми и возвышенными чувствами любви к родине и свободе. Кантата началась увертюрой, написанной в лирических и скорбных тонах, перешедшей незаметно в речитатив, вызвавший страшные воспоминания; за этой частью последовал хор инструментов и голосов, потрясший своды храма и оледенивший все сердца; ужас достиг апогея, когда зазвонил зловещий колокол. Все переглядывались с беспокойством, всем казалось, что снова вернулись уличные бои июля 1789 года. Но вскоре послышался иной речитатив, он изменил настроение душ и мало-помалу вознес их на ту степень энтузиазма, которую должен был внушить завтрашний праздник. Все утверждают, что это великолепное произведение укрепит репутацию Дезожье и поставит его в один ряд с Филидором, Жиру, Госсеком и Монсиньи, нашими знаменитейшими композиторами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
