Читаем без скачивания Ее величество-Тайга. РЫСЬ КУЗЯ - Эльмира Нетесова

Кузя съела мышь. Заглянула еще раз под порог. Пусто. Оглядела зимовье. Люди заняты.

А тайга шептала, звенела, свистела на все голоса. Кузьку так тянуло в ее темную глухомань, непроходимую чащу, что она, слепо повинуясь этому зову, коротко вскрикнула и в несколько прыжков оказалась в тайге.

Рыжий бурундук, увидев рысь, испугался до обморока. Задрав хвост, искрой метнулся на березу. Оттуда, сверху, смотрел, как Кузя обкусывала цвет зверобоя. Любопытно, рысь — и вдруг жует траву.

Желтый цвет зверобоя в тайге знает каждый. К нему не надо приучать. Никто не показывал его и Кузе. Но, найдя его, она объела каждый цвет. Желтая пыльца осела на морде. Кузя тщательно облизала ее.

Кто там трепыхается в траве? Птенцы куропатки. Молодая рысь ткнулась в них носом. Пахнуло жизнью, теплом. В минуту от выводка осталось пустое гнездо.

Но вот кто это так больно клюнул в голову? Сойка. Своих птенцов защищает. Налетела на Кузю. Тюк в темечко снова. Клюв большой, острый. Больно. Кузя зарычала на сойку, а та знай свое — гонит рысь от птенцов, от гнезда подальше. Кузя сначала вжималась в траву. Но откуда было знать сойке, что поздние котята у рысей бывают мстительными и злыми!

Выдержав еще одно нападение, Куря устала бояться. А что, если сойка совсем расклюет ей голову?

Кузька напряглась. И едва сойка опустилась пониже, прыгнула, вцепилась в нее когтями, зубами, клыками. Порвала в клочья. Перьями все пни усыпала. А когда добралась до мяса, рвала нещадно. Лишь клюв да перья от сойки оставила. А вскоре по запаху нашла и птенцов.

Теплая кровь дала не только сытость, но и силу.

«Так, значит, прокормиться в тайге можно», — решила Кузя. Хитростям охоты ее никто не учил. Это ей пришлось постигать самой. Она быстро поняла, что сытость дает силу, а голод учит.

Может, сойка и знала, что рысь не будет терпеть обиды. Но страх за птенцов оказался сильнее разума. А Кузька осталась верна своей крови.

Она скоро почувствовала себя хозяйкой большой тайги.

Кузя… Так назвали ее в зимовье люди, вырастившие из беспомощного котенка ловкую, сильную красавицу; такую, какой когда-то была ее мать, не вернувшаяся к рысенку. А может, так было нужно, может, так делают все, чтобы слабое порождение тайги становилось сильным! Иначе не выжить.

В тайге и незаметный цветок должен иметь крепкие корни.

Кузька уселась на пень. Здесь тепло и сухо. Но кто это так шумит, кто бежит напролом, ломая ветви и сучья?

Кто-то большой и потный, с деревом на голове летел, обгоняя ветер. Хвост мелькнул, короткий, как у рыси. Завидев Кузю, метнулся в кусты. Помчался еще быстрее.

«Значит, не все большое — страшное, — сообразил рысенок. — А может, меня испугался?» И, оглядевшись, решил посмотреть, куда побежал странный зверь.

Рысь метнулась на дерево. Вот она уже и на ветке, вот еще выше. Как хорошо видны отсюда кусты! А ну-ка дальше. В кроне через ветки и листья она внимательно осмотрелась, обнюхала все. Огляделась.

Здесь недавно сидела птица. Сытая. Вон ее помет. Кузя чихнула, пометила ветку шерстью, помочилась на птичий помет, словно смывая его. Все это ее владения. Сюда никогда не должна ступить чужая лапа.

Внизу под деревом что-то зашуршало. Кузька насторожилась. Кто это посмел гулять здесь так нахально?

Рысь напряглась, принюхалась. Нет, не голод побуждал к охоте. Кузька была сыта. Но нельзя же позволять бродить на своем участке всяким… И рысь, собрав лапы в пучок, легко оттолкнулась от ветки, прыгнула вниз, прямо на шуршащее.

— Мя-у, мя-у! — разнеслось по тайге визгливое известие о промашке. Кузька прыгнула на ежа.

Колючки воткнулись в нос и лапы. Они, как когти, впились в морду. Кузя валяла ежа по кочкам, меж пней и коряг, кричала на него зло, коротко. Но съесть его ей так и не удалось. Сбежал еж в нору.

В тот день Кузя хорошо запомнила ежиный запах, боль от колючек. Не на всех и не на каждого стоит прыгать с дерева, надо сначала присмотреться, принюхаться, выждать.

Кузя, выдрав колючки, сидела в развилке старой березы. Внизу копошились муравьи, трещали кузнечики. Рысь оглядывала ближайшие кусты. Вот за одним, колючим, как ежик, сплошь усыпанным розовыми цветами, опять кто-то зашевелился.

Кузя затаила дыхание. Глаза ее округлились, заметали зеленые огни. Она ждала. Она теряла терпение. Кто там? Но из-за куста никто не объявлялся.

Кузя перескочила на ветку соседнего дерева, потом — на другое, вот и куст. Но что это? Серый комок с маленькой головой и громадными ушами вдруг дал такого стрекача, что Кузька еле успела разглядеть беглеца.

Рысь не успела с ним познакомиться поближе. Ветер донес до косого рысиный запах, и он поспешил убраться восвояси. Кузя еще не знала, не открыла для себя этого секрета. И поведение ушастого, не видевшего, но почуявшего опасность, не могла никак понять.

Заметила лишь короткий хвост, сильные задние лапы.

Кузя даже не подумала догонять зайца. На сытый живот куда как лучше спокойно и тихо понаблюдать за теми, кто снует внизу. Увидеть, запомнить их норы, чтобы завтра не бегать далеко в поисках еды. А сегодня пусть копошится мелочь. Вон там толстуха мышь с целым выводком хвостатых мышат роет новый ход в нору. «Пусть старается до завтра», — прищурилась Кузя. Ей было приятно подсмотреть, где прячет свое гнездо кроншпиль. Тот мошкару птенцам носил. Вот и выследила Кузя. Запомнила. Не забыла пометить новое дерево, потершись мордой о ветки. Запах рысьих молодых клыков, липкой слюны долго будет держаться.

Ведь на самых видных местах дерево пометила.

Но что это? Кто уставился на нее круглыми глазами из дупла?

Кузя коротко вякнула. Но ответа не услышала. Из черноты дупла смотрели на Кузю до жути неподвижные, желтые, как еловая смола, глаза. Они не моргали и, казалось, не жили.

— Мяу! — требовательно закричала Кузя.

— У-хх, уу-х! — мертво отозвалось в дупле.

Кузя с перепуга неуклюже упала с ветки. Такого голоса она отродясь не слышала.

А сверху, празднуя победу, кричал из дупла филин:

— Уу-х…

Привыкнув вскоре к его голосу, Кузя полезла на дерево познакомиться с кричавшим. Тот, не теряя времени, вылетел из дупла, пока перья не ощипаны и голова на месте.

Кузя тут же освоилась в уютном жилье, удобно расположилась в нем. Отнятое дупло, как и добытая еда, всегда дороги.

Когда над тайгой стали опускаться сумерки, прилетел филин к дуплу. Увидев его занятым рысью, улетел поспешно.

А Кузя и не собиралась покидать дупло. Ночью, когда каждый звук в тайге стал отчетливо слышен, рысь забыла всякий покой. Она прыгала по кронам деревьев, принюхивалась к волнующим запахам.

Вон внизу снова показался ушастый. От кого он удирает, куда мчится так, что ветер свистит в его ушах?

«Уж не ко мне ли торопится?» Кузя прыгнула на зайца. Тот вскрикнул жалобно и, перевернувшись на спину, замахал лапами перед мордой Кузи.

Рысь едва вознамерилась ухватить жирное брюшко зайца, как тот уперся задними лапами и рванул ими по брюху рыси. Та взвыла на всю тайгу.

Ушастик едва не прикончил Кузю своими когтями. Теперь она валялась по траве, обливая ее кровью.

Лишь через несколько дней сумела Кузя встать па лапы. Заросший рубец на животе зализывала и ночами. С тех пор поняла Кузя, что добычу надо брать с загривка, не давая ей опомниться и защититься.

С того памятного дня люто возненавидела она зайцев. И решила мстить за свою боль всем ушастым.

Но одно дело — решить, другое — выполнить намерение. И вскоре рысь убедилась, что ушастые еще умеют хорошо бегать. Догнать косого было совсем нелегко.

Здоровый заяц бежал от Кузи так, что настичь его не было возможности. Но вот старые и больные никогда не миновали ее клыков и когтей.

Здоровые продолжали жить и плодиться. Кузя смирилась с этим. Ведь есть надо и завтра, и потом. Пусть бегают здоровые. Ведь для нее живут и множатся. Чего же тужить ей? Чем больше их будет, тем сытнее заживет она, Кузя.

Понемногу рысь научилась безошибочно, издалека распознавать по запаху больных обитателей своих владений.

Этот душок был особый — сладковатой гнилостью веял издалека. Так же пахла старость, слабая, немощная, скрипучая.

Все это Кузька пожирала без жалости вместе с другими любителями горячей кровавой добычи.

В тайге не должно быть слабых, старых и больных. Иначе наплодят себе подобных и погубят тайгу.

А в ней, наглядно, слабое не жило. Слабые деревья забивались сильными, в гнилом дереве даже муравьи не жили. Лишь олень ударит рогами в гнилушку, упадет отмершее на землю и рассыпается в прах. Так и все живое.

Слабая с виду лиса. А попробуй задень. Зубы, когти — острей ежиных иголок. Кузе однажды довелось встретиться с рыжухой. Одного зайца загоняли. Рысь кинулась на него сверху и пришибла к кочке, лиса едва не ухватила косого за хвост.

Чья добыча? Ощерились зубы и клыки. Лиса, увидев, что Кузя молода, хотела вырвать у нее зайца из-под лапы. Но у Кузи с косыми счет не был закончен за порванное брюхо. Кузя рыкнула рыжухе в морду. Та хвостом прикрылась, а зубы уже впились в лапу косого. Кузя кинулась на лису. Оттолкнула, повалила на мох, прищемила клыками. Да так, что рыжая дня три обгавкивала Кузю, спрятавшись в глухомани.