Василий Князев наряду с Демьяном Бедным всю жизнь был в «Красной газете» советским пропагандистом и даже псевдоним носил — Красный Звонарь, а расстрелян был на Колыме по статье 58–10 — за антисоветскую пропаганду. Таков парадокс советской истории.
В эти годы уже существовал Не-Буква, теперь в пику пропагандистам-дискутантам появился не менее острый и потому не менее опасный Не Есенин. Как должны были руководители отвечать на то, что все их усилия сводились на нет? Как всегда — террором и репрессиями.
Наряду с трагическими эпизодами были чисто анекдотические. Так, Юрий Анненков в книге «Дневник моих встреч» рассказал, что и Надежда Константиновна Крупская не осталась в стороне от общей дискуссии. Она передала во Францию Борису Суварину и в Соединенные Штаты Максу Истману противосталинское «Завещание», которое там было опубликовано и вызвало ответную бурю. «Коммунистическая пресса всего мира обрушилась на них, называя клеветниками, а завещание — выдумкой». Развязка инцидента весьма анекдотична: для партийной элиты «Завещание» не было тайной, а Крупскую Сталин поставил на место, пригрозив, что объявит ленинской вдовой Стасову. Надежда Константиновна смирилась.
Дискуссии по Есенину продолжались в течение всего 1926 года и закончились диспутом в Москве в Коммунистической академии с 13 февраля по 5 марта 1927 г., организованном по инициативе правительства. Было выработано общее решение о вредности поэзии Есенина и о «есенинщине». На диспуте выступил Владимир Маяковский и явно не согласился с этим решением. Он сказал:
«Есенин не был мирной фигурой при жизни, и нам безразлично, даже приятно, что он не был таковым. Мы взяли его со всеми недостатками как тип хулигана, который по классификации т. Луначарского мог быть использован для революции. Но то, что сейчас делают из Есенина, это нами самими выдуманное безобразие».
И только поставив в дискуссии последнюю точку, правительство обратилось к планам социалистического преобразования деревни. По выражению Н.С. Хрущева, «готовилось величайшее преступление большевиков против своего народа».
Трудно понять большевистских руководителей, которые шли семимильными шагами к Мировой Революции, не считаясь ни с какими жертвами, и вдруг остановились и больше года топтались на месте. Отставили в сторону планы по крестьянскому вопросу и все ударились в дискуссию. Возможно ли такое? Более того, они целый год поддерживали эти настроения, слегка направив их в другую сторону — «против есенинщины».
Людмила Васильевна Занковская дала предельно четкое и ясное объяснение: «И «Злые заметки», и многочисленные антиесенинские сборники, и фильм С. Эйзенштейна «Против есенинщины» — вся эта кампания была направлена не только и не столько против Есенина, сколько против всей русской национальной культуры. Без этого поругания и оскорбления русской деревни, ее культуры, труда, быта и традиций была бы невозможна очередная изуверская война большевиков против народа — сталинская коллективизация».
Сергей Есенин. Художник Юрий Анненков, 1923 г
Итак, партийные руководители были заинтересованы в поругании есенинской поэзии, а Николай Бухарин, главный идеолог страны, был лично заинтересован и в уничтожении самого поэта. В том, что у него были для этого причины, нас с вами убеждают в том числе и факты, изложенные в этой книге.
Глава 5
Грузинский инцидент
«Грузинский инцидент» связан с периодом включения закавказских республик в состав СССР в конце октября 1922 г. ЦК Компартии Грузии в полном составе подал в отставку. Такого в истории партии не бывало. А в ночь с 20 на 21 октября вызвали по прямому проводу секретаря ВЦИК Енукидзе и попросили передать Каменеву и Бухарину следующее обращение: «Советская власть в Грузии никогда не находилась в таком угрожающем положении, как в данный момент».
Информируя о решении Заккрайкома освободить М. Окуджаву от обязанностей секретаря ЦК КП Грузии, они сообщали о намерении грузинского ЦК всем составом выйти в отставку. «Все это, — подчеркивалось в обращении, — создано Орджоникидзе, для которого травля и интриги — главное орудие против товарищей, не лакействующих перед ним. Стало уже невмоготу жить и работать при его держимордовском режиме. Неужели мы не заслужили лучшего руководителя в смысле марксистском и обречены быть объектом самодурства?»
Стиль, который использует Есенин в своей статье «Россияне», как видим, напоминает стиль обращения грузинских товарищей, и лексика та же:
«Россияне! Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни (…) Лакействовать, травить, держимордовские порядки, революционные фельдфебели, Пришибеевы».
Есенин из Ленинграда ринулся в Грузию и Азербайджан, не сказав никому ни слова, и только в письме из Ленинграда 15 апреля 1924 года написал Г. Бениславской и А. Берзинь:
«Галя милая! Я очень и очень извиняюсь: что уехал, не простясь с Вами. Уехал же потому, что боялся, как бы Петербург не остался для меня дальше Крыма».
Грузия, единственная из советских республик, имела уже сложившиеся торговые связи с капиталистическим миром через Батум. И это обстоятельство, по мнению Ленина, «требовало большей уступчивости всяческим мелкобуржуазным элементам, — в частности интеллигенции, мелким торговцам и т. д».
Из воспоминаний К. Вержбицкого:
«В начале декабря мы с Есениным отправились в Батум. До этого поэт настойчиво просил меня достать документы на право поездки в Константинополь. Кто-то ему сказал, что такое разрешение, заменяющее заграничный паспорт, уже выдавалось некоторым журналистам. А свое намерение съездить в Турцию Есенин объяснял сильным желанием повидать настоящий Восток. Один из членов Закавказского правительства, большой поклонник Есенина, дал письмо к начальнику Батумского порта с просьбой посадить нас на какой-нибудь торговый пароход в качестве матросов с маршрутом: Батум-Константинополь-Батум».
Из письма Есенина Бениславской, 17 октября 1924 года:
«Первая попытка проехать через Тавриз не удалась. Пишу мало. Думаю засесть писать в Тегеране. Зачем черт несет — не знаю. Из Персии напишу подробней».
Ни в конце 1924, ни в начале 1925 года Есенину не удалось уехать ни в Персию, ни в Турцию. Казалось, это так просто… Из воспоминаний П. Чагина: «С.М. Киров (…) обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной: «Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. (Речь идет о «Персидских мотивах» — Авт.). В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. По ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай же. Чего не хватит — довообразит».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
