Он что-то еще говорил, то и дело останавливаясь и тяжело переводя дыхание. Только его собеседник был спокоен, и со стороны казалось, что все эти обвинения и упреки относятся не к нему самому, а к другому человеку, некоему третьему лицу, которое не присутствует в этой комнате, и чье недопустимое ужасное поведение они сейчас обсуждают. Мэр грозил всевозможными карами, обещал, невзирая на их дружбу, сделать так, что его бывший друг приползет к нему на коленях и будет умолять о пощаде и прощении. И наконец, словно из него разом выпустили воздух, как из большой надувной игрушки, он как-то сразу сник, замолчал и посмотрел на своего собеседника совсем по-иному, виновато и даже умоляюще.
— Саша, ну что же ты молчишь? Ответь мне хоть что-нибудь! Иначе я сойду с ума. Ведь ты не мог этого сделать, не мог, я же знаю! Так не мучай меня, скажи, что это отвратительная гнусная ложь, и ты ни в чем не виноват! Поклянись мне!
— Зачем? Зачем я буду клясться и как? На крови, на Библии? — Александр поднял на него глаза и посмотрел спокойно и прямо. — Я уже сказал с самого начала, что ничего подобного не было и быть не могло. Ты не хочешь меня слушать. Точнее, ты меня не слышишь, не веришь мне. Я не собираюсь клясться и что-то доказывать. Это было бы глупо и унизительно. Мы знакомы не первый день и вместе пережили немало трудностей. Да что там говорить, ты прекрасно все помнишь. Я никогда не предавал тебя, равно как и ты меня. Мы друзья, и если ты мне не веришь, даже не то что не веришь, а хотя бы на секунду позволил себе усомниться в моей порядочности и вообразить обо мне ТАКОЕ, о чем мы еще можем говорить? Какие слова оправдания, какие клятвы ты хочешь от меня услышать? Неужели ты думаешь, что я смогу приползти на коленях и умолять о чем-то? Если ты и в самом деле так считаешь, то значит, совсем меня не знаешь. И нам не о чем больше говорить…
Он поднялся с кресла, и направился к двери.
— Подожди! — окликнул его мэр. — Неужели ты уйдешь вот так?
— А как я должен уйти? — он обернулся.
— Не знаю, но не так… Не так. Я не знаю, кому верить… Она моя дочь, и я люблю ее больше жизни! — Он посмотрел на него, словно ожидая, что тот подскажет ему, как быть, и отыщет простое и самое подходящее в данном случае решение, как бывало не раз, но Александр молчал.
Молчал, стоя у двери и придерживая ее рукой, но не уходил. Он словно тоже ждал…
— Ты мой друг, это верно, и мы пережили много, это тоже верно, и ты меня не предавал. Но если я поверю тебе, то это значит, что я предам свою дочь. Это значит, что она лгала и я не должен верить ее словам. А я не могу это сделать. Я не знаю, что произошло между вами. Я не хочу тебя терять. Но я должен сделать выбор.
— Ты уже сделал его, — устало произнес Александр и провел ребром ладони по дверному косяку. — Так что не стоит себя мучить. Я ухожу. Но только как друг. Как прокурор я обязан вызвать вас, Анатолий Иванович, и задать вопросы, на которые так и не получил ответа.
— Какие еще вопросы? О чем ты?!
— Вопросы, касающиеся вашего знакомства и ваших отношений с Алиной Аркадьевной Вайзман, найденной задушенной в своей спальне третьего марта этого года, — отчеканил он. — А также почему вы скрыли факт своего знакомства с этой женщиной? И теперь отказываетесь отвечать на вопросы, тем самым вводя следствие в заблуждение.
— Да ты спятил, щенок, что ты такое несешь?! — Он приподнялся с кресла, но не смог или передумал вставать и опустился обратно. Его полное лицо налилось кровью. — Ты забыл, с кем говоришь, сопляк! Да я тебя… в порошок сотру! Я мэр города, черт возьми!
— А я прокурор этого же города, — невозмутимо отозвался его визави, — так что угрозы ваши меня не трогают, господин мэр.
— Ну ты и сволочь, змея, которую я пригрел на своей груди! Теперь я уверен, что она сказала правду! Боже мой, как я ошибался, старый дурак! — прошипел Загоруйко, на этот раз поднимаясь из кресла и подходя вплотную к человеку, стоящему у двери. Он был выше его почти на целую голову и значительно шире в плечах. Глаза его, как и лицо, налились кровью и пылали с трудом сдерживаемой яростью.
Губы кривились в устрашающей гримасе. — Я сотру тебя в порошок, я тебя уничтожу, и ты все-таки приползешь ко мне на коленях и станешь валяться в ногах и умолять о пощаде, я обещаю тебе это! Щенок! — выдохнул он прямо ему в лицо.
Мало кто мог стойко выдержать этот взгляд и подобные угрозы, но прокурор смог. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он даже не отвел спокойного и уверенного взгляда от искаженного злобой лица мэра. На миг ему показалось, когда Загоруйко занес руку, что тот сейчас его ударит, но даже в это мгновение он продолжал оставаться невозмутимым и спокойным. Они словно мерялись взглядами, состязались, кто выйдет победителем из этой психологической борьбы? Наконец мэр первым отвел глаза и, сжимая кулаки, пообещал, роняя слова, как тяжелые камни:
— Я еще стану свидетелем твоих слез. Я увижу, как ты плачешь. Я клянусь, черт возьми, что заставлю тебя плакать!
Прокурор едва заметно усмехнулся краешком рта, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на сожаление.
— Боюсь, что ваша клятва неосуществима, господин мэр. Я никогда не плачу. Забыл, как это делается. Так что… — Он на миг запнулся, словно хотел что-то еще добавить, но передумал и, резко повернувшись, открыл дверь и вышел из кабинета. И уже с порога негромко бросил:
— Прощайте, Анатолий Иванович.
Тот, кому предназначались последние слова, ничего не ответил, долго смотрел ему вслед, потом плотно прикрыл дверь и, тяжело и грузно опустившись в глубокое кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. И сидел так долго-долго, почти не двигаясь, не совершая никаких действий, и со стороны было не ясно, то ли он спит, то ли пребывает в глубокой задумчивости, то ли просто отдыхает. И когда в кабинет заглянула его дочка и задала какой-то вопрос, то он никак не отреагировал на ее появление, и вопрос, повисший в воздухе, как пыль в тесной комнате, так и остался висеть, как и множество других вопросов, на которые он так и не смог отыскать ответов, что случалось с ним нечасто…
Я снова потерял друга. Какое странное словосочетание «потерять друга», словно речь идет о какой-то вещи, которую легко потерять. Потерять… как возможно потерять человека? В пустыне безбрежного нелепого мира? Мира нашей души? Это очень больно — терять. Я знаю, что это такое. Мне уже приходилось терять друга. Это случилось много лет назад и стало моей первой настоящей потерей в жизни. К тому же я был еще совсем молод и не успел привыкнуть к боли. Впрочем, можно ли к ней привыкнуть? Я имею в виду не физическую боль. Как раз этот вид боли легче всего перенести, сжав зубы, кулаки, закусив губы. А вот возможно ли сжать сердце? Я сказал неправду о том, что невозможно заставить меня плакать. Впрочем, сейчас уже, наверное, невозможно. Я разучился плакать. Я просто забыл, как это делается. А тогда я плакал, нисколько не стесняясь своих слез. Мне не нужно было казаться сильным, и я не боялся показаться слабым. Когда по-настоящему плохо, то подобные мелочи не имеют значения. Так мне казалось тогда, во всяком случае…
