Адмирал хотел, но не мог себе позволить полюбоваться на творение собственных рук. Линкоры Балтфлота торопились, хищно нацеливаясь на следующие два порта Балтийского побережья, вторая бригада – на Мемель, первая – на Кенигсберг. Переполох в прусском курятнике обещал быть знатным.
Спа.
Ставка Верховного Главнокомандующего Второго Рейха располагалась в крохотном бельгийском городке с говорящим названием Спа, в Арденнах. В этих местах люди селились с незапамятных времён. Обширные луга давали хороший корм для домашнего скота, в лесах водилось много дичи, из-под земли пробивались источники чистой воды. Однажды в этот благодатный край пожаловали римские завоеватели и своим зорким, намётанным глазом разглядели среди густых лесистых зарослей природные источники. Вода пришлась по вкусу искушённому римскому желудку, а учёные медики авторитетно заявили, что сея жидкость минерально богата и полезна для человека. Aquaе Sepadonae назвали римляне это место, так как железистые источники были богаты углекислотой. По другой версии, название произошло от свойства воды пузыриться при выделении углекислоты, что звучит как spargerе. Так или иначе, первый популярный курорт с минеральной водой обозначился на картах мира как Spa. В 1717 году здесь лечился русский царь-реформатор Пётр I. В XIX веке "поехать на воды" стало таким же обязательным действием, как пообедать. Пить минеральную воду считалось в светском обществе не только полезно для здоровья, но и модно. К началу ХХ века в Спа были построены шикарные отели, обустроены питьевые фонтаны, зоны отдыха, парки. Всё было готово к размещению в городе резиденции болезненного и нервного кайзера со свитой.
Йоахим Радкау, профессор новейшей истории Билефельдского университета, назвал период правления Вильгельма II "нервозной эпохой". Многие видели корень зла в переменчивости взглядов и мнений кайзера. Он был абсолютно непредсказуемым, ненадежным, импульсивным и до безумия самовлюбленным. "Воля короля – высший закон,” – любил повторять Вильгельм. В мае 1891 г. он заявил: "Только один есть господин в стране и это есть я. Других я рядом со мной не потерплю".
Тем не менее, ему приходилось не только терпеть многих, но и подчиняться им. Решающей ошибкой, совершенной Вильгельмом, был отход от политики Бисмарка. В Германии полагали, что XX век станет немецким столетием, ибо XIX был английским, а XVIII – французским. Вслед за своим императором Германия впала в грех гордыни и переоценки возможностей. Страна подготовила и сознательно развязала войну с целью осуществить "рывок к мировому господству". Голоса против войны были проигнорированы. Немцев ослепила вера в победу, охватил воинственный порыв и дух национал-патриотизма, но запала хватило на полтора года. После окончательного перехода войны в позиционную престиж императора Вильгельма покатился под горку. Он по-прежнему пытался изображать сильную личность, а между тем, налицо было полное отсутствие воли, и это безволие усиливалось с каждым днем, вплоть до наступления печального конца. Кайзер стал рассеянным, подписывал приказы, не читая, старался не вникать в суть происходящего. Сложилась рутинная модель поведения императора в качестве Верховного главнокомандующего: поездки на разные фронты, обход выстроенных шеренг, речи, призванные повысить боевой дух солдат, дружеское похлопывание по плечу, награждения. Он ни разу не пытался взять военное командование в свои руки. Наоборот, чем дальше, тем больше армия отбирала у него властные полномочия. Когда страна напрягала все силы, ведя войну на два фронта, Вильгельм II позволял себе работать ежедневно лишь в течение одного часа. Четыре года войны он удовлетворялся одними официальными реляциями, не понимая духа своих войск и настроений немцев. Даже его сын кронпринц Вилли Маленький осознавал, что император не способен выполнять обязанности Верховного главнокомандующего.
В августе 1916 г. монарх отстранил от должности начальника Большого Генерального штаба Эриха фон Фалькенхайна, заменив его фельдмаршалом Паулем фон Гинденбургом, любимцем народа и "спасителем Восточной Пруссии". Вся полнота власти над армией перешла к Гинденбургу и его помощнику генерал-квартирмейстеру Эриху Людендорфу, установилась военная диктатура, нацеленная на предельно форсированное военно-промышленное производство и подчинение этой задаче всех социально-политических отношений. Император уступил ведущие позиции руководству армии, оставив за собой чисто формальную роль. Для него возвышение Гинденбурга-Людендорфа означало поражение, “полуотречение”. До отречения от престола оставался один шаг.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Победителям при Танненберге, образцам прусского милитаризма генерал-фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу и генералу Эриху Людендорфу, узурпировавшим гражданскую и военную власть, осталось закрепить успехи внутренней политики на полях сражений, что представлялось делом тоскливым и безысходным. Положение на фронтах медленно, но неуклонно менялось в пользу Антанты. Война потребовала огромных финансовых затрат. Ежедневные расходы на нее выросли с 36 млн. марок весной 1915 г. до 100 млн. марок к 1917. Государственный долг возрос с 5,2 млрд. марок в 1914 г. до 156,4. Все социальные расходы были значительно урезаны, а косвенные налоги возросли почти вдвое.
Ушедших на фронт мужчин на производстве заменяли работавшие по 12 часов женщины и подростки. Нехватка сырья и квалифицированной рабочей силы, снижение производительности труда вели к неуклонному снижению выпуска промышленной продукции. Так, по сравнению с довоенным 1913 г., добыча угля упала с 190 млн. тонн до 159, выплавка стали – с 16,9 млн. тонн до 13. В 1916 г. по Германии прокатилась волна антивоенных митингов и демонстраций, прошли массовые выступления рабочих в Берлине, Бремене, Штутгарте.
Силы Германии были на исходе. Государство испытывало острейший дефицит сырья и продовольствия. Неурожай картофеля в 1916 г. повлек за собой страшную «брюквенную зиму». Смертность в стране по сравнению с 1913 г. возросла на 32,3 %. Тем не менее, Германия продолжала увеличивать запасы оружия и боеприпасов, готовясь к новым сражениям. Такое положение противоречило заповедям Клаузевица, считавшего, что война – это продолжение дипломатии, и она не должна приобретать самодовлеющий характер. Увы, война в «философии жизни» Людендорфа трактовалась в постдарвинистском смысле, как битва за расовое господство, и имела своих приверженцев на всех уровнях государственной машины рейха.
Только что закончились сражения под Верденом и на Сомме, сожравшие горы ресурсов и обескровившие армию. Отгремело Ютландское морское побоище. Германии срочно требовалась передышка… И вдруг, как черти из табакерки, появились возмутители спокойствия – генерал Дмитриев и адмирал Непенин.
– Ну что у нас, Эрих? – раздражённо спросил Гинденбург, входя в тесное, аскетичное помещение, увешанное картами.
– Чёрт его знает, – злобно огрызнулся Людендорф, бросая на стол курвиметр. – Мне казалось, я знал немощный русский штаб, как свои пять пальцев, изучил все их повадки и манеры. Могу дать голову на отсечение – более косной, бюрократической, неповоротливой военной машины нет нигде в мире. Ни у кого в голове не накидано столько мусора, сколько у русских военачальников. Никто не действует так предсказуемо и прямолинейно, как они. Но то, что я сейчас вижу на карте военных действий, не лезет ни в какие рамки. Клянусь всеми святыми, такую операцию не могли спланировать ни Дмитриев, ни Непенин. В штабе Северного фронта, в Адмиралтействе – тем более, не могли додуматься использовать морские корабли для проламывания сухопутного фронта. Канонерки Непенина тащат за собой всё русское наступление, и мы ничего не можем им противопоставить. Корабельная артиллерия создаёт подавляющее огневое превосходство, сметает полевые укрепления, давит в зародыше любые попытки контратаковать, да ещё и маневрирует! Четыре крупнокалиберные батареи, перемещающиеся со скоростью 20–40 километров в час днем и ночью! Это очень серьезный аргумент, Пауль! Особенно при данной диспозиции, когда река прорезает нашу оборону почти перпендикулярно и уходит в тыл на сорок километров…
