По ее щекам ручьями тек пот, она нутром чувствовала напряженные взгляды мужчин, державших Кодрингтона. Они, не отрываясь, следили за ее работой.
Доктор направила скальпель в открытую рану, сделала уверенный надрез, и вдруг из-под ее пальцев вырвался желтый фонтан. Ей скрутило живот от тошнотворного запаха разложения, наполнившего крошечную жаркую каюту.
Внезапный выброс гноя длился всего секунду, и в ране показался какой-то черный предмет, пропитанный кровью. Она вытащила его пинцетом, следом вытекла еще одна волна густой желтоватой жидкости.
— Пыж, — пробормотал Зуга, с трудом удерживая извивающееся обнаженное тело.
Все смотрели на мягкую гнилую тряпку. Летящая пуля загнала кусок войлока глубоко в тело, и Робин облегченно вздохнула — она оказалась права. Робин поспешно вернулась к работе. Ее пальцы пробирались по каналу, пробитому пулей, пока не нащупали то, что искали.
— Вот она!
С начала операции доктор заговорила впервые. Но металлический шарик оказался тяжелым и скользким, ей никак не удавалось ухватить его. Пришлось сделать еще один надрез, и тогда она подцепила шарик костяным пинцетом. Ткани, словно не желая его выпускать, глухо чмокнули. Она положила ненавистную пулю на полку. Та тяжело клацнула о дерево. У нее возникло побуждение сразу закончить операцию, зашить и перевязать рану, но Робин подавила его и потратила еще десять секунд на то, чтобы тщательно прозондировать рану. Ее усилия сразу же были вознаграждены — там оказалась еще одна гниющая вонючая тряпка.
— Клочок рубашки. — Она узнала белые нити, и лицо Зуги скривилось от отвращения. — Теперь можно заканчивать, — удовлетворенно произнесла Робин.
Она вставила в рану катетер, чтобы вытекал оставшийся гной. Зашивая рану, доктор неподвижно закрепила его стежками.
Наконец она распрямила спину, очень довольная своей работой. В больнице Сент-Мэтью никто не умел так ровно и аккуратно накладывать швы, даже старшие хирурги.
Вследствие операционного шока Клинтон потерял сознание. Его тело от пота стало влажным и скользким, кожу на запястьях и щиколотках ободрало веревками.
— Развяжите его, — тихо сказала Робин. Ее охватила гордость, почти собственническая, доктор гордилась им, как своим необычайным творением: ведь она фактически вытащила его из бездны. Да, гордость — это грех, но все-таки гордиться собой очень приятно, а в нынешних обстоятельствах она вполне заслужила удовольствие немного согрешить.
Клинтон выздоравливал на глазах. На следующее утро он полностью пришел в себя, лихорадка утихла. Он был бледен и дрожал всем телом, но у него хватило сил на ожесточенный спор. Робин велела вынести его на солнце и укрыла от ветра брезентовой ширмой, которую плотник соорудил под полуютом.
— Всем известно, что холодный воздух вреден для огнестрельных ран.
— Полагаю, надо было пустить вам кровь, а потом запереть в крошечной жаркой преисподней, которую вы называете каютой, — съязвила Робин.
— Флотский хирург сделал бы именно так, — пробормотал он.
— Тогда благодарите Создателя, что я не из таких.
На следующий день капитан уже садился без посторонней помощи и беспрестанно ел, на третий день, сидя на носилках, командовал кораблем, на четвертый день снова поднялся на ют, и, хотя его рука еще была на перевязи, а лицо после лихорадки побледнело и осунулось, у него хватило сил простоять на ногах целый час. Потом он опустился отдохнуть в веревочное кресло, которое плотник приладил для него к планширу. В этот день Робин удалила из раны катетер и с облегчением увидела, что из раны вытекло совсем немного того самого гноя, который является признаком выздоровления.
На горизонте показался городок Порт-Наталь. Незамысловатые домики, словно цыплята под крылом курицы, сгрудились у подножия похожей на спину кита горы, которую здесь называли просто Утесом. «Черный смех» не зашел в этот порт, хоть он и был самым дальним аванпостом Британской империи на побережье, а продолжал мчаться к северу. С каждым днем становилось заметно теплее, солнце в полдень поднималось все выше, море перед носом «Черного смеха» приобретало свойственный тропикам темно-голубой оттенок, над головой на трепещущих серебряных крыльях снова начали проноситься летучие рыбы.
Вечером накануне того дня, когда они прибыли в португальский поселок Лоренсу-Маркиш в глубокой бухте Делагоа, Робин сделала Клинтону перевязку. Она удовлетворенно мурлыкала, видя, как заживают швы.
Робин помогла ему надеть рубашку и застегнула ее, словно одевала дитя. С серьезным видом Кодрингтон произнес:
— Я знаю, что вы спасли мне жизнь.
— Хоть вы и не одобряете моих методов? — На ее губах мелькнула улыбка.
— Прошу прощения за мою дерзость. — Он опустил глаза. — Вы показали себя блестящим врачом.
Робин из скромности попыталась отпираться, но он настаивал:
— Нет, я действительно так считаю. По-моему, у вас есть талант.
Доктор больше не возражала и слегка подвинулась, чтобы ему было удобнее достать до нее здоровой рукой. Но последнее заявление, казалось, исчерпало всю его храбрость.
В тот вечер она излила разочарование в дневнике, отметив, что «капитан Кодрингтон, несомненно, человек, которому женщина может доверять при любых обстоятельствах, хотя немного смелости сделало бы его гораздо привлекательнее».
Робин уже собиралась закрыть дневник и запереть его в сундук, когда ей в голову пришла другая мысль. Она быстро перелистала назад несколько страниц, исписанных ее мелким ровным почерком, пока не дошла до места, ставшего поворотным этапом в ее жизни. В тот день, когда «Гурон» прибыл в Кейптаун, она не делала записи, оставив чистый лист. Какими словами описать то, что было? Каждый миг той ночи навеки врезался в ее память. Мисс Баллантайн долго вглядывалась в пустой лист, что-то молча подсчитала, вычитая одну дату из другой. Получив ответ, она вздрогнула от дурного предчувствия и подсчитала еще раз. Ответ получился тот же самый.
Она медленно закрыла дневник и уставилась на пламя лампы.
Ее месячный цикл запаздывал почти на неделю. От ужаса у нее зашевелились волосы. Она положила руку на живот, словно там можно было что-то нащупать, как пистолетную пулю в теле Клинтона.
Лоренсу-Маркиш имел дурную славу города, зараженного лихорадкой, но, несмотря на это, «Черный смех» зашел туда, чтобы пополнить запасы угля в бункерах. Болота и мангровые заросли, полукольцом окружавшие город с юга, отравляли все вокруг ядовитыми испарениями.
Робин никогда не сталкивалась непосредственно с характерными африканскими лихорадками и поэтому внимательно изучила все, что было опубликовано на эту тему, самыми важными оказались книги, написанные ее отцом. Фуллер Баллантайн написал для Британской медицинской ассоциации длинную статью, в которой выделил основные типы этой африканской болезни; все возвратные лихорадки с определенным циклом он разделил на четыре категории в зависимости от длины цикла — непрерывная с ежедневными приступами, трехдневная и четырехдневная. Их он назвал малярийными. Четвертый тип представляла черная рвота, или «желтый Джек».
