На шее у Рома бусы из мелких розовых ракушек. На шее у Фелисидад – такие же.
– Вода теплая? Будем купаться?
– Переплывем океан! И попадем к тебе в Россию!
– Нас съедят акулы!
– Зато вместе съедят!
– Ты бы хотела, чтобы мы умерли вместе?
– Я хочу с тобой жить!
– Да ведь и я хочу!
Сумерки наступали стремительно. Будто на Масатлан набрасывали черную прозрачную кружевную мантилью. Дома сквозь черное кружево гляделись костлявыми белыми призраками. Шум прибоя слышался на всех улицах. А может, это шумели люди в уличных кафе; а может, это шумели платаны на ветру. Ром и Фелисидад зашли в маркет – купить муки и мяса: Ром захотел приготовить Фелисидад и тете Кларе беляши – так, как это когда-то делала бабушка.
А еще селедку под шубой.
Муки пшеничной в маркете не оказалось – только маисовая. Вместо селедки они купили креветки. Свеклу отыскали, майонез, мясо – ну да, его везде продают, и в Масатлане, конечно, тоже.
– Лук еще надо пожарить. Мелко покрошить и поджарить. Для фарша.
– Нет проблем.
Пришли, с порога вместе, дуэтом, заговорили, обдавая тетю Клару жаром тел, солью и йодом впитанного ветра, винным, карнавальным блеском глаз. Седая Клара радовалась гостям. Родные гости – двойной праздник. Хороший у племянницы жених! Русский, ну пусть русский. Он расскажет ей про медведей!
Варили и шелушили креветки. Майонез пах забытым березовым листом: как распаренный в бане веник. Маисовое тесто густело, липло к пальцам. Фелисидад завязала на Роме фартук. Он поднимал руки и смеялся.
– Руки вверх!
Фелисидад брала нож и шутя наставляла на Рома, будто пистолет.
– Пиф-паф!
– Сдаюсь!
– Ты мой!
– Я твой!
Тетя Клара окунала палец в салат, облизывала. Фелисидад ударяла ее по рукам. Ром натирал на терке вареную свеклу. Шампанское вытащили из холодильника, три стеклянные бомбы, они готовы были сегодня взорваться золотой пеной, счастьем.
– Сколько осталось до Нового года? А?! Ром, глухой!
Ром неловкими пальцами заворачивал беляши. Вот так делала бабушка? Да, так, и еще вот так. Он сможет. Он не ударит в грязь лицом.
Фелисидад просунула руки ему под мышки и поцеловала его в спину. Хребтом, под рубашкой, он почуял угли ее губ.
– Что?
– Ну тебя! Я сама посмотрела уже. Четыре часа!
Сковорода шипела на огне.
Елка у тети Клары, как в России – живая, колючая. Настоящая!
В честь русского гостя куплена. Где только раздобыла.
На пианино – искусственная елочка. Шары, свечи. Воздетые пальцы свеч. Грозят времени.
Новый год – это не праздник. Это напоминанье о времени: оно идет и проходит, и надо помнить его. Помнить? Зачем?
«Я помню свою первую елку. Помню. Я сидел под елкой, перебирал игрушки, и вдруг заплакал, оттого, что понял: игрушки – прошлогодние. И не вернешь. Не вернешь! Папин запах, табачный. Еще – рыбой, рыбьей чешуей от пальцев пахло. Рыбак. В кладовке хранились удочки… лески, крючки, блесны. Ловил карасей. Мамин – духи. Очень нежные, еле слышные. Запах сухого ландыша в сене… на сеновале… в деревне. Смешанный… смешно… с молочной кашей. Каша с тыквой. Пшенная. Это… мама. Только запах и остался. Только его и помню. А бабушка? Чем пахла бабушка?»
Ром шумно вдохнул, втянул носом воздух.
– Почему так дышишь?
– Как?
– Будто плакать хочешь!
Он взял себя в руки.
Потом схватил с разделочной, в муке, доски некрасиво слепленный беляш.
Масло шкворчало.
Ром положил беляш на сковороду. Она зашипела, глазок мяса в круге теста вздулся, изошел соком.
– Не хочу.
– Хочешь. Я вижу.
Обнял ее локтями, боясь тестом испачкать.
– Хотел. Уже расхотел.
Засмеялся.
– Почему хотел?! Быстро говори!
Стукнула его по плечу.
«Она у меня вспыльчивая».
– Вспомнил себя. Как ребенком под елкой сидел. И грустил.
– О-о! У меня тоже такое было! Ты тогда плакал? Над тем, что время прошло? И не вернешь?!
– Да. Как ты догадалась?
– Догадалась! И я тоже! И у меня так!
Руки сами клали на сковороду беляши. Они все были разные: красивые и некрасивые, аккуратные и ляпушки, сиротки и цари. Как люди. Как дети.
– Мы встретим Новый год и пойдем на океан.
– Да. Пойдем на океан.
– Я хочу танцевать! Слышишь!
– Я тоже.
Она поцеловала его, он стоял с поднятыми руками у бормочущей сковороды.
После поцелуя оба помолчали, целуясь глазами. Потом Ром сказал тихо, отвечая на молчание Фелисидад:
– Я тоже.
Океан танцевал всеми волнами румбу. А может, сальсу. Океан мотался за прибрежными пальмами – совсем рядом, протяни руку. Сливался цветом с небом. Темнота, синяя, густая, страшная, по ней взад-вперед ходит пламя – катера плывут вдоль берега, люди размахивают китайскими фонариками, бенгальскими огнями и просто фонарями. В руках живой огонь. Парень в черном трико подбрасывает в воздух два факела, ловит. С катеров плывет, с моря на сушу, музыка. Бриз музыки, ночной бриз. Сколько денег заплачено за веселье? В новогоднюю ночь не считают! Двери ресторанов и кафе раскрыты – заходи и, если нечем заплатить, танцуй смело, никто не выгонит. А то и накормят даром, и дармового вина попьешь. Подарки! Новый год!
Надо загадать желание и написать на бумажке, а когда пробьют куранты – записку сжечь на свече.
Они проводили старый год с тетей Кларой. Седая Клара, остро оскалившись железной расческой редких зубов, выпила залпом бокал ледяного шампанского, махнула рукой просмоленной мумии, птичьей старой лапкой, и пошла спать: вы тут сами веселитесь, что хотите делайте! Я устала, кости старые устали; с Новым годом! Фелисидад прокралась в спальню, к Клариной кровати, положила ей в разношенную туфлю духи и кастаньеты.
– А кастаньеты зачем! – спросил Ром.
– Она раньше танцевала хорошо. Отлично, – сказала Фелисидад. И больше ничего не сказала. Ром понял: в память юности.
А не больно держать в руках память, прищелкивать деревянными костями? Костяшки времени. Щелк, щелк. Ногу вперед, корпус назад. Откинься в жестких руках, мучача, коснись затылком грязного пола, пыльной земли.
Океан еще приблизился, придвинул синюю гигантскую мокрую щеку. По лицу земли течет вода. Слишком много людей на улице. Он-то думал – все дома сидят, у елок и кушаний! Нет, этот народ хочет воли, звезды глотать жадным ртом.
По глазам ударило. Желтизна, красное! Юбки взвились. Жар огня. Опять факелы! И пожара не боятся. И волосы не боятся подпалить.
К океану бежала белая, в черных сажевых пятнах, тощая собака, лаяла радостно.
