дотянуть до окончания перемирия, так ничего и не сделав. Но пусть он не заблуждается, ему более не удастся продлить перемирие ни на день. Императору Наполеону не следует питать иллюзий и по другому, весьма важному пункту. С наступлением 10 августа всякие переговоры о мире прекратятся, мы объявим войну. Мы не останемся нейтральными, пусть он не надеется. После того как мы употребили все вообразимые средства, чтобы добиться разумных условий, нам, в случае его отказа, не останется ничего другого, как самим вступить в войну, и он должен это понимать. Сегодня, что бы вам ни говорили, мы свободны. Даю вам слово от себя и от моего государя, что у нас нет обязательств ни перед кем. Но я также даю вам слово, что в полночь 10 августа мы заключим договоренности со всеми, кроме вас, и что утром 17-го к числу ваших врагов прибавятся триста тысяч австрийцев. И не говорите потом, что мы вас обманули! До полуночи 10 августа возможно всё, даже в последнюю минуту; но после наступления 10 августа не будет ни дня, ни минут отсрочки – только война, война со всеми, даже с нами!»
Нарбонн, прекрасно оценивая положение и понимая, что не надлежит более играть со временем и с людьми, ибо подобные действия никого более не введут в заблуждение и обмануть можно только самих себя, написал герцогу Бассано, что надо либо решаться на войну, неизбежную и со всей Европой, либо приступать к переговорам всерьез. И даже если желательно новое продление перемирия, не стоит насмехаться над теми, с кем ведутся переговоры. Он просил срочно прислать Коленкура, ибо прусский и русский переговорщики ежедневно грозили удалиться (на что имели право, ибо наступило уже 20 июля, а они ждали с 11-го). Если же они покинут Прагу, всё будет кончено.
Столь благоразумные советы, продиктованные превосходным пониманием положения, не особенно подействовали на Маре и еще менее – на Наполеона. Последний был не чужд надежде на новое продление перемирия и впадал в странную иллюзию, что добьется его. По правде говоря, он сомневался, что на продление согласятся Пруссия и Россия, но задумал отсрочить начало военных действий не со всеми державами, а с одной Австрией, что дало бы ему время сокрушить Пруссию и Россию, а затем перекинуться на Австрию. Для этого требовалось начать переговоры к концу перемирия, внушив некоторые надежды Меттерниху и императору Францу, и добиться продолжения переговоров после возобновления военных действий, что было возможно и случалось уже не однажды. Такой ход мог задержать вступление в войну Австрии, ибо она, вероятно, не захотела бы начинать войну с Францией, пока ее условия имеют шанс быть принятыми.
Но для этого нужно было что-то делать, и Наполеон приказал отправить Нарбонну его полномочия и инструкции, которые до сих пор удерживались, с предоставлением двум французским представителям права вести переговоры в отсутствие друг друга. Теперь не было оснований говорить, что переговоры приостановлены. Но, хотя заслуги Нарбонна оценивались по достоинству и в Австрии, и в Европе, только Коленкур слыл человеком, посвященным во всю полноту замыслов Наполеона, и пока он не прибыл в Прагу, все были склонны считать переговоры несерьезными. На этот счет Наполеон велел повторить, что отправит герцога Виченского, как только разъяснится недоразумение, случившееся в Ноймаркте.
Дабы преуспеть в своей тактике, он решил одновременно с началом переговоров осуществить вторую запланированную на конец июля поездку и повидаться в Майнце с императрицей. Наполеон и в самом деле назначил Марии Луизе свидание в Майнце на 26 июля, дабы провести с ней несколько дней, но главное, устроить смотр дивизий, предназначавшихся для корпусов Сен-Сира и Ожеро. Перед отъездом он оставил полномочия для Коленкура, который должен был отправиться в Прагу, как только от представителей в Ноймаркте будет получен удовлетворительный ответ о точных сроках перемирия. К полномочиям Наполеон добавил инструкции, согласованные с Маре, чтобы Коленкур, по прибытии в Прагу, мог правильным образом потратить 7–8 дней до возвращения Наполеона.
Наступило 24 июля, а ответа из Ноймаркта ждали не раньше 25-го или 26-го. Коленкур должен был пуститься в путь на следующий день, потратить день-два на знакомство с полномочными представителями, а пять-шесть дней – на обсуждение вопроса о передаче полномочий и о форме заседаний. Так было бы нетрудно дотянуть до 3–4 августа, вероятного срока возвращения Наполеона в Дрезден, и тогда он сам наметил бы дальнейшие планы. Итак, 24 июля Наполеон отбыл в Майнц.
Двадцать шестого июля посланники в Ноймаркте дали, наконец, удовлетворительный ответ о точных сроках, признав, что главнокомандующий Барклай-де-Толли неверно понял слова государя о том, что перемирие закончится только 16-го, а военные действия возобновятся 17-го. Недоразумение произошло из-за того, что император Александр недостаточно ясно выразился, сообщая об уступке, ставившей его в неловкое положение перед нетерпеливыми сторонниками войны. Император Александр находился тогда в Трахенберге, куда отбыл из Райхенбаха вместе с королем Пруссии и большинством генералов коалиции на совещание с принцем Швеции о будущих операциях. Это собрание совсем не нравилось русским и германским офицерам, особенно последним. Говорили, будто Бернадотту пожалуют важный командный пост; на дороге его встречали с необычайными почестями. Все эти любезности в отношении человека, не имевшего в глазах германцев и русских иного достоинства, кроме звания французского генерала, возбуждали сильнейшую ревность в главных штабах союзников. Перспектива оказаться помещенными под его командование была им в высшей степени неприятна.
К сожалению, речь шла и о другом французском генерале, на сей раз великом воине, наделенном подлинными гражданскими и воинскими добродетелями и награжденном за огромные заслуги не королевской короной, как был награжден за посредственные – Бернадотт, а изгнанием. Этим генералом был знаменитый Моро. Он приехал в Стокгольм по приглашению Бернадотта, который, казалось, спешил обзавестись подражателями. Его приезд вызывал всеобщую озабоченность; поговаривали, что Моро станет советником Александра, что было еще одной причиной недовольства русских и германских военных.
Как бы то ни было, Бернадотт прибыл в Трахенберг и получил у императора Александра и короля Пруссии чрезвычайно любезный прием. Однако этими показными любезностями он был обязан не столько своим талантам, сколько сомнениям в его верности и желанию продемонстрировать всем соратника Наполеона, утомленного владычеством последнего до такой степени, что он обратил оружие против него. До дня окончательного разрыва с Данией и присуждения Норвегии Швеции новый швед поочередно обещал, колебался и даже угрожал, но, наконец, принял решение и привел в движение двадцать пять тысяч шведов. В награду за свой контингент он демонстрировал странные притязания. Он хотел быть главнокомандующим или командовать хотя бы армиями, которыми не командуют лично
