Колча не принимала участия в столкновении и не выказывала сочувствия ни одной из сторон. Она расхаживала между кроватью и конторкой, бросая по сторонам пронзительные взоры, так что Золотинка почла за благо исчезнуть. Когда она решилась все-таки раздвинуть складки занавеси, Колча дергала висячий замок на сундуке.
— А что великий князь? Что столица? — устранив истукана и закрыв за ним дверь, миролюбиво спросила ее Торчила.
— Вздор! — огрызнулась Колча, скверный нрав которой нисколько не смягчился с той памятной поры, когда она колотила маленькую Золотинку по голове, пытаясь обратить девочку в золотую россыпь. — Вздор! Вздор! Все вздор! Вонючие объедки. Вороны! Коршуны! Пыль, толпы, жара, вонь! Помойки с дохлыми мальчишками. И эти несносные оборванные коты.
Походя, Колча раскрыла «Дополнения», не много в них увидела и не особенно этому удивилась.
— На знамена отпущено две тысячи семьсот локтей крашеной шерсти, — сообщила она с необъяснимым раздражением. — Деньги летят на ветер. В казне сквозняки гуляют! А по дорогам пыль, пыль столбом — гонят скот. Воры, девки, скоморохи бродят табунами. В гостиницах спят на полу. Нищие платят хорошие деньги за пятилетних детей и швыряются без предупреждения костылями. И все галдят: Нута, Нута, Нута! Так и жужжит над городом: ну-да, ну-да, ну-да! А что им эта заморская девка, своих что ли мало? Что им это Нута? — сказала Колча с нарочито неправильным ударением на последнем слоге. — Верно говорят мужики: пришла нуда — виляй хвостом!
Весь этот словесный мусор извергался из старой ведьмы без малейшего затруднения, она остановилась только для того, чтобы препакостно хихикнуть. И здорово, видать, Колча понабралась всякой дряни. Вредный от природы ум ее, развившись на столичных помойках, приобрел подлинную язвительность.
— Пришла нуда — виляй хвостом! — хихикнула она еще раз, чтобы обратить внимание товарки на речевой выверт.
— Нуда? — туго понимала Торчила, которая, видно, не знала слова, означавшего летний гнус — слепней и мошкару, когда они донимают на лугах скот, все это жужжание и зуд. — Нуда? — переспросила она.
— Ну да! — глумливо ухмыльнулась Колча.
Золотинка догадывалась, что обе женщины — та, что потолще и помоложе, Торчила, и та что постарше, Колча, — обе женщины были ведьмы, попавшие под жернова Казенной палаты. И Рукосил своей властью укрыл их от правосудия, получив взамен непреходящую верность и за страх, и за совесть. Куда им было деваться, этим потерпевшим крушения ведьмам, от могущественных объятий судьи Казенной палаты? Только в объятия палача.
Предательство Колчи так или иначе сгубило Миху и сгубило Поплеву — тут уж не приходилось сомневаться. Но что все-таки заставляло Рукосила держать при себе заведомую предательницу? Может быть, то же самое, что заставляло Миху. Уверенность в своей власти. Самоуверенность, попросту говоря. И еще — потребность в темных, помойных услугах, которые трудно ожидать от уважающей себя волшебницы. Выходит так.
Но напрасно Золотинка прислушивалась, пытаясь выловить в пустой болтовне сорок что-нибудь действительно важное, намек или обмолвку, которые, может быть, навели бы ее на след Поплевы и Михи Луня. Рукосил крепко держал своих людей. Сорочья болтовня, как убедилась Золотинка, не переходила известных границ, ни Торчила, ни Колча, ни словом не обмолвились о природе последних поручений хозяина. С чем улетели и с чем вернулись — предмета этого они не трогали даже в самом доверительном, семейном, можно сказать, разговоре, отмеченном к тому же совсем не лишними приятностями: отыскав винный погребок и кое-какие припасы сьестного, Колча извлекла несколько початых бутылок и не усомнилась нацедить с каждой понемногу, полагая, что это мелкое сорочье воровство будет не особенно приметно.
— Присаживайся, сестрица, — покровительственно позвала она к угощению Торчилу. На табуретку водрузили большой двуручный кубок, нашлись и стулья для сорок, они уселись. И, как скоро вино оказало свое ободряющее действие, ночная пирушка мало-помалу приняла оживленный, общительный характер.
Между тем легкие приступы икоты склоняли Торчилу к философическому настроению. Отуманенный ум ее занимали предметы самого мрачного свойства. Она припомнила почерпнутые в океане молвы известия о потоках крови… Которая излилась на жителей города Летича, причем застигнутые небывалым дождем горожане не только ужасно вымокли, но также окрасились и провоняли. В то же самое время, как достоверно слышала Торчила, в долину реки Южный Ус сползла гора. Еще за шестьдесят дней до крушения можно было слышать у подножия кручи невнятный гул, походивший на ожесточенную перебранку, хотя самых спорщиков никак нельзя было углядеть. Наконец, когда споры дошли до крика, гора дрогнула и поехала вместе с расположенными на ней селениями, людьми, имуществом и скотом в реку. Обнаженные, развороченные недра явили тут медь и золото. Несколько уцелевших при страшном бедствии путников — они случились на дороге выше обрыва: четверо проезжих купцов со слугами, бродячий портной и нищенка с ребенком — кинулись копать золото. Гора же возроптала вновь и повторно рухнула, похоронив под собой и не внявших повторному предупреждению копателей, и открывшиеся на миг золотые видения.
Сообщения такого рода вносили разнообразие в разговоры о повсеместных градобитиях, недородах, засухах, пожарах, убийствах, о вероломстве господ и низости черни, о неверности жен и жестокости мужей. Отдельного, хотя и беглого упоминания, заслужили людоеды, которые спугнули разбойничью шайку в тот самый ужасный миг, когда злодеи подвесили над костром путника, чтобы выпытать из него деньги. Сказанного путника, когда он хорошо пропекся, людоеды съели, оставив золото нетронутым. Так что разбойники, возвратившись, нашли в золе большой оплавленный слиток, что вывалился из жаркого.
А на закуску после такого неудобоваримого рассказа пошло известие о побоище на Романовом поле, где сошлись две огромные тучи саранчи — в междоусобном столкновении большая часть саранчового воинства полегла.
Трагические события в жизни бурых кузнечиков трогали Торчилу и Колчу не больше, чем несчастья людей. Тон непритязательной застольной беседы определял разговор, какого бы предмета ни коснулись ведьмы. Они рассуждали о бедствиях и страданиях так, как если бы не принадлежали уже сами к человеческому роду, несчастья слабых, неразумных, помраченных страстями людей ничего не задевали в закоченелых душах. Ведьмы как будто бы исключали себя из круга подверженных болезням и невзгодам смертных. Чувство неуязвимости, действительной или мнимой, давала им принадлежность к хозяину. Рукосил осенял их своей колдовской мощью и они безоговорочно признавали власть хозяина над душой и телом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
