Читаем без скачивания Кошачьи язычки - Мартина Боргер

Секс для домохозяек, сказала она. Но что такое секс для домохозяек? Это что, когда ты занимаешься этим на кухонном столе? На котором через полчаса будет готовиться мясной рулет? Руками той самой домохозяйки. Если бы она знала, что я занималась этим на стульчике у рояля… Хотя, вполне возможно, они с Ахимом делали это на лестничной площадке, там, где в любой момент может кто-нибудь появиться, что, безусловно, добавляет азарта. Или в дороге, в поезде, как она рассказывала однажды, между Кельном и Мангеймом, в первом классе, «экстремальное возбуждение», как она, хохоча, говорила. Ахим так часто уезжает: на семинары, курсы повышения квалификации, конференции, в Мюнхен, Франкфурт, Берлин, Бонн, Гейдельберг. После отпуска в Бретани он все чаще отправлялся в разъезды, завязывал новые контакты, объяснял он, расширял сотрудничество с партнерами в Рейнской области, где есть большие концерны. Он постоянно спрашивал, не оставить ли нам Пиннеберг и не перебраться ли в город побольше, где он мог бы общаться с коллегами своего уровня, но дальше разговоров дело не шло и никаких реальных шагов он для этого не предпринимал. Да и я его осаживала, напоминала, что нам ведь и в Пиннеберге хорошо, здесь ты первый, а захочешь ли быть в Висбадене двадцатым? Ты умница, Клюге,[41] говорил он. И уже десять лет как у него в Кельне была дочь. Третий ребенок.

— Фиона знает ли, кто ее отец? — мой голос звучал как чужой. Он и не мог звучать по-другому, после того что на меня свалилось. В воображении я рисовала себе Ахима в обнимку с Додо, оба они голые. Делают ребенка. — А она знает?

— Наша очаровательная Клер? — уточнила Додо. — Конечно, знает. С самого начала знала. Что касается Фионы, то она безумно любит своего папочку. И он отвечает ей взаимностью.

Это уж слишком. Воздух с трудом проходит в горло, больно глотать.

— Но он остался со мной и моими детьми! — прохрипела я. — Он знает, кому он принадлежит.

— Он бросил бы тебя с радостной песней, — сказала она. — В особенности после того, как его родители переселились в лучший мир. Зачем ты ему теперь? Совести, скажу тебе по секрету, у него нет. Он уже присмотрел себе квартиру в Кельне. С видом на Рейн, не квартира, а конфетка, можешь мне поверить. Стоит мне поманить его пальцем…

Она поднесла руку к моему лицу и сделала бесстыдный жест. Во мне поднялась какая-то огненная буря, красная, как платье Додо на выпускном балу, поднялась из желудка и выплеснулась наружу, перехватывая дыхание, едва не разрывая грудь и пылая в висках. Лицо загорелось, будто я окунула его в пламя. Сейчас я поднимусь и наброшусь на нее. Из нас троих я всегда была самой сильной.

Они набросились друг на друга прямо возле моей кровати, Эрик и Кристина, вот потеха. Даже не вышли из комнаты, обнимаются прямо у меня на глазах! Наверное, хотят показать мне, как это делается, чтобы я знала и потом не боялась любить. Я обязательно должна рассказать об этом Додо и Норе, когда увижу их в следующий раз. И хотя я очень устала, ни в коем случае не должна закрывать глаза, а то страшные видения опять вернутся.

Она сжала мое горло, навалилась на меня, как куль с мукой, прижала меня к полу. Она совсем спятила! Это не шутка, она хочет убить меня. Отпусти, Нора! Воздуха не хватает… Забирай его, он мне не нужен, только отпусти!

Я отдавала ей свое яблоко, она брала его, говорила «спасибо» и ела вместе с семечками и черенком. И еще хихикала, что черенок первый сорт, большой и крепкий. С тех пор я тоже стала грызть черенки. Один раз Ма поймала меня за этим занятием и сказала, что так нельзя, во-первых, это некультурно, а во-вторых, можно подавиться. До чего противная шея, как у курицы, я чувствую, как под пальцами напряглись жилы, а глаза, кажется, сейчас выскочат из орбит, как расширились зрачки — и тут же сузились до двух крохотных точек, хватит, Додо, прекрати дергаться, ты же моя подруга, успокойся, тихо!

Стоит только на секунду поддаться этой безмерной усталости и закрыть глаза — и на меня снова наваливается ад, в уши так и лезут кошмарные стоны, они все громче и громче, невыносимо, у меня сейчас перепонки лопнут, выпустите меня отсюда, выпустите в настоящую жизнь…

Перед глазами — лиловый туман, а в нем — ее искаженная злобой харя, которая почему-то начинает распадаться на кусочки: отдельно — горящие глаза, отдельно — дергающиеся ямочки на щеках, а теперь ничего, все синее, темно-синее, и белые звезды на синем, и какой-то великан поднимается надо всем, а потом все пропадает, больше нет ничего, одна чернота, как хорошо.

Откуда такой грохот? От этого грома можно оглохнуть. Неужели это землетрясение? Или атомный взрыв? Мириам, Даниель, Ахим — где вы?

Мои руки на шее Додо, сжимают ее горло. Ее лицо — ярко-красного цвета, как шток-роза. Ее глаза… Время остановилось.

Оказывается, убежать от него легче легкого. Ты просчитался, Нис Пук. Если бы я раньше знала…

Почему я лежу на полу? И почему так чудовищно болит горло? Слишком много курила, вот почему. Что это за шум? А, это хрипят мои собственные легкие. Кажется, я хлопнулась в обморок. А что это Нора делает там, возле окна? Смотрит во двор? Но почему у нее на лице такой ужас, а рукой она прикрывает рот? И где Клер? У нее больше не течет кровь из носа? Черт, это же я ей врезала. Потому что она сбила насмерть мою Ма, ханжа паршивая. Но как же больно, сил нет терпеть, ощущение такое, будто кости под кожей болтаются туда-сюда, а говорить я совсем не могу, и шее больно, так больно…

Она меня услышала и смотрит на меня, ну и видок у нее, чистая утопленница, краше в гроб кладут, а на руке сверкает обручальное кольцо, и форточка хлопает на ветру, и в раме осколки стекла.

— Додо, — говорит она одними губами. — Клер…

Я помогла ей подняться и подвела к окну. Мы вместе выглянули туда, во двор, в темноте которого светится что-то белое. Пальто Клер. Меня затрясло, и я прижалась к Додо. Она обняла меня за плечи, я чувствую тепло ее тела и так благодарна ей за это. Значит, я еще здесь. Я еще жива.

…………………………….

…………………………….

Там, внизу, уже зажгли свет, наверное кто-то услышал шум удара, и вот уже собралась толпа монашенок в странных одеяниях, некоторые завернуты в одеяла, а две встали возле нее на колени, одна приложила ухо к груди Клер, а другая щупает ее лицо. Да что они делают, Клер терпеть не может, когда ее трогают, к ней нельзя приближаться, вы-идиотки-оставьте-ее-в-покое-черт-бы-вас-побрал — кричу я, но из моей глотки не вырывается ни звука, и Нора дрожит в моих руках, а одна из Христовых невест поднимает голову и смотрит на нас и осеняет себя крестным знамением. В этот миг мне приходит в голову мысль, от которой мне становится ужасающе стыдно и бесконечно легко: она оставила завещание. Я спасена.

День шестой

Каким веселым и радостным я воображала себе наше путешествие. И таким же возвращение. Я представляла себе, как мы втроем сидим в поезде, утомленные и счастливые после четырех напряженных, восхитительно проведенных дней и слишком коротких ночей, мы немного грустим, конечно, потому, что скоро нам предстоит расстаться. Вполне возможно, что сам собой возник бы разговор о будущей поездке, в новом, 2000-м году — уже только поэтому она должна стать совершенно особенной, — и мы бы строили планы, и, чтобы не огорчать их, я бы тоже приняла участие в обсуждении, хотя отлично знаю, что больше никуда не поеду.

Сейчас мы с Додо сидим друг напротив друга. Клер тоже едет с нами — в урне, о которой должна позаботиться Додо. На месте Клер у окна лежит наш ручной багаж. Прекрасной сумки Клер здесь нет, ее забрали полицейские. Понятно, там хранились все ее бумаги. И прежде всего — завещание, написанное от руки и датированное июлем 1998 года. Эта дата никому ни о чем не говорит, и никто никогда не узнает, почему именно тогда, год с лишним назад, ей пришло в голову привести в порядок свои дела.

Она просит ее кремировать, черным по белому написано в завещании. А ее прах отвезти в Тондерн, в Данию, и развеять по ветру в окрестностях городка.

— За границей? Развеять? Это невозможно, — сразу сказала я Додо.

Но она покачала головой:

— Я сделаю это. Я должна. Не бойся, никто ничего не увидит. Кроме тебя.

За последние два дня это едва ли единственный раз, когда мы заговорили друг с другом. Все остальное время мы молчали. Молча, словно оглушенные, шли по холодному городу из отеля в полицейский участок, где давали показания. Потом в похоронное бюро, которое организует кремацию и доставит прах покойной в Германию.

Все формальности Додо предоставила мне, она лишь стояла рядом, не знаю, соображала она вообще что-нибудь или нет. В том числе и то, что Клер все завещала ей, все свое имущество: галерею, собственную квартиру, машину — все. Уже три дня, как она стала богатой женщиной.