К нему вернулись воспоминания о днях великой войны, шепчущие во мраке комнаты. Он увидел лица Богобоя, Двух Клинков, Гуннхильта. Вспомнил сожжение Просперо, разрушенные хрустальные города, в библиотеках которых обитали демонические аватары. Несмотря на все, что произошло после, та битва стала величайшей для Волков. Именно она определила дальнейшую судьбу Ордена: победа стала одновременно их славой и проклятьем.
— Я говорил ему, что нас обманули. Сначала он не поверил, но не мог вечно избегать истины. После этого он изменился, и даже убивал иначе.
Зимний Коготь оттолкнул сапогом обломки. Он не выглядел посторонним в старых покоях Волчьего Короля. Как будто это было для него обычным делом.
— Так ты говоришь… Мне наплевать. Меня не интересует, отправлялся ли Русс в битву с песней в душе или же рыдал, убивая врагов.
Гнев вернулся мгновенно, и Бьорн набросился на Тране. Непокорный Зимний Коготь закричал, упреждая удар.
— Потому что его нет, брат… Теперь нет никого, кто бегал по прихоти Сигиллита. Кто ссорился с вашими братьями. Кто пропустил расплату на Терре. Скорблю я об этом? А должен? Нас ждут другие битвы, и если мы будем сражаться без стариков с их прошлым, то меня это вполне устраивает.
— Не все из нас сгинули.
— Вот именно! Остался только один, кто крадется в пустоте, разыскивая старого повелителя и моля вернуть поводок на место.
Бьорн замахнулся, зная, что запросто может убить щенка. Зимний Коготь не шевелился. Он смотрел вызывающе и насмешливо.
Бьорн медленно опустил руку. Его так легко разыграли. Почему? Неужели он утратил свою хитрость наряду со многими другими качествами?
— Ты так говоришь только потому, что тебя там не было.
Новое поколение воинов, пришедших в Асахейм во времена реорганизации. Откуда им было знать? Они не видели зацикленных на себе богов. Не видели Империума, разрываемого на части истинными силами преисподней и славы крестового похода, растворившейся в кошмаре взаимной ненависти.
— И вот почему ты борешься с этим. Та эпоха закончилась, ярл, забудь о ней. Хоть ты и…
Он подбирал слова.
— Ты один из нас. Ты Фенрюка. Ты прошел эти испытания. И в этом, поверь, ты превзошел его.
Сама мысль была столь ошеломляющей, столь богохульной, что Бьорн едва не рассмеялся, но щенок был серьезен. Бесстрашный Зимний Коготь был убежден в своей правоте, а янтарный взор тверд.
— Ты должен стать Волчьим Королем. Никого другого они не признают.
В который раз его вытягивали из любимой тени. Дюжина остальных ярлов ухватились бы за такую честь обеими руками, бросились бы наперегонки к Аннулюсу, страстно желая его славы. Но для Бьорна этот процесс был медленным, постепенным, тектоническим, вынуждающим его выйти в центр перед собравшимся Орденом. Под пристальные и выжидающие взгляды братьев. Была ли у него когда-нибудь возможность остановить неизбежное?
— Был только один Волчий Король. Другого быть не может.
— Тогда возьми другой титул. Придумай что-нибудь новенькое, — смеясь, предложил Тране.
Бьорн посмотрел на него. Он чувствовал силу аргументов, заманивающих его в западню. Орден распадется без него. Они достаточно долго искали Русса, необходимо обрести нечто новое. Соглашение, развитие. Скоро эти покои станут принадлежать ему. Пыль выметут, принесут его собственное оружие. На камне вырежут его собственные символы. Со временем забудется, что здесь когда-то обитал примарх. Он ощутил поступь судьбы, снова настигшей его.
— Я всегда получал свои титулы от других, — сказал Бьорн.
— Дай время. Уверен, скальды что-нибудь придумают.
Погребение длилось пять дней. Все это время создатель клинков не спал. Ему прислуживали трэллы, принося пузырьки со священным маслом и унося переполненные кровью чаны. Грохочущие машины кузни питали огромные энергетические устройства, которые поддерживали жизнь в Бьорне, пока его тело разбирали, переделывали, настраивали. Кагрим с Зимним Когтем были единственными не из свиты Слейека, кому железный жрец позволил остаться. Трое лордов Фенриса встречались каждый тяжелый день, и Слейек рассказывал им о положении дел. Каждый раз Зимний Коготь задавал один и тот же вопрос.
— Он еще жив?
Каждый раз Слейек отвечал одно и то же, хотя уверенности в словах никогда не было.
— Да, он жив.
В последний день трэллов прогнали. Озеро магмы зловеще пылало, лишившись той ярости, что сопровождала прибытие Бьорна. Из аппаратуры циркуляции крови извлекли кабели, и в кузне воцарилась тишина. Трое жрецов прошли по дамбе в зал пламени и железа, в тени от грузоподъемных машин и металлоформовочных станков.
Вызов создателя клинков пришел глубокой ночью, в часы, предназначенные для медитации. Кагрим с головой ушел в попытки прочесть судьбу Бьорна, Зимний Коготь корпел в своих генетических лабораториях над формулой канис хеликс. Они ответили немедленно, сразу поняв смысл безотлагательности. Волки собрались среди каменных колонн. Перед ними стоял готовый саркофаг Бьорна, избавленный от окружавших его пробирок и мазей. Оружейные руки были присоединены к корпусу в ходе умиротворяющих церемоний. Люки закрыты, лобовые пластины плотно привинчены, генератор подключен к двигательным системам. Но при всем этом дредноут по-прежнему был неподвижен. Огни не мигали на его боках, а трубы не выпускали дым. Груда из металла и золота была такой же безжизненной, как отбрасывающие на нее тень колонны.
— Он еще жив? — снова спросил Тране.
Слейек ответил скрипучим от изнеможения голоса.
— Я пока не знаю. Наступил решающий момент. Блок мыслеуправления отключен. Я решил, что вам бы захотелось быть здесь, когда я активирую его.
Кагрим внимательно осмотрел корпус дредноута.
— Есть признаки? — спросил рунический жрец.
— Ни одного и есть только один способ узнать. Ты позволишь?
Зимний Коготь взглянул на могучий облик машины, на вставшего на дыбы волка, тяжелую руку с молниевым когтем и вспомнил разговор с Бьорном триста лет назад в пыльном зале на вершине Клыка.
«Ты должен быть Волчьим Королем. Никого другого они не признают».
— Действуй! — дал команду Тране.
Слейек поднял руку и описал жест в воздухе. Точно не было понятно, какой была связь железного жреца с машиной, но в момент движения пальцев что-то изменилось. Системы дредноута с ревом ожили, шипение поршней сменилось скрежетом сервомеханизмов, а затем последовала хриплая дрожь Зимний Коготь внимательно наблюдал, крепко сжимая крозиус. Оба сердца жреца колотились. Но ничего не происходило. Машина была активирована, готова к действию, но оставалась неподвижной. Металлический экран с позолотой глядел на Волков, не давая ни единой подсказки о состоянии обитателя.
— Творец клинков, я ничего не чувствую. Он… — начал Кагрим.
— Стой! — выкрикнул Тране.
Зимний Коготь вдруг почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Комната словно наполнилась энергией, а магма в шахтах пришла в движение.
— Стой!
Сны были долгими и жуткими. В них царил бесконечный холод. Но не такой, как на Фенрисе. Тот при всем своем ужасе был физическим, этот же — более глубокий, пронизывающий кости и впивающийся в разум, парализуя его. В этих снах воин вновь поочередно переживал деяния прошлого, образы проплывали мимо, пока он оставался неподвижным, несомый волнами океана боли.
Он увидел дурную звезду, в далеком прошлом падающую с небес Фенриса, и ощутил дуновение ветра на лице, когда бросился ей навстречу. Увидел среди пылающих шпилей Просперо демона и услышал, как тот неправильно назвал его имя. Увидел коготь из кузни «Храфнкеля» и себя, разящего им змей Альфария. Увидел последний поход к Терре, следующие бок о бок с ними темные боевые корабли Первого Легиона, и впервые тронный мир, окутанный пламенем, словно потоками жизненной энергии. Увидел Русса на руинах Императорского Дворца, споры, дискуссии, затем долгое возвращение на Фенрис и рассвет новой эпохи. И, наконец, последнее: он снова услышал те самые слова, которые по-прежнему обладали силой разжечь в нем ярость, недоумение и печаль.
— Не ты!
Он потянулся к Руссу, чтобы остановить его, не дать покинуть зал, но у него не вышло. Он споткнулся и упал на каменный пол, изо рта пошла кровь. Мир покачнулся, словно убегая от него, падая в бездну снова и снова. Вернулась боль, сильная и пульсирующая. Он почувствовал, как снова открылись глаза, веки заскребли по белкам, вот только глаз не было. Он открыл рот, чтобы закричать, но и он отсутствовал. Была только агония, кипевшая в венах, которыми он все еще обладал. Он сжал кулак и что-то — не его кулак — зашевелилось: тяжелое, как адамантиевые болванки, огромное, отдельное.
Пелена поднялась, и на него нахлынули цвета, ощущения, запахи и звуки, растекаясь по нервным окончаниям и наполняя душу вспышками.
