Читаем без скачивания Тихий сон смерти - Кит Маккарти

Конечно, с Тернером возникли трудности, он-то и стал причиной падения Карлоса. А ведь все могло сложиться совсем по-другому! Случись все иначе, сейчас у него был бы еще один шанс получить докторскую степень.

— Ты здесь пьешь или яйца высиживаешь? — донесся до Карлоса чей-то голос.

«Собутыльник», как называла их Нерис, произнес слово «яйца» с чисто уэльским презрением. Карлос широко осклабился, показывая тем самым, что ничего здесь не высиживает и не просиживает, и приложился к кружке, чтобы после глотка вновь вернуться к своим мыслям.

Потом случился пожар, и жизнь навсегда изменилась.

Он задумался над этим эпизодом своей биографии и в итоге пришел к выводу: «Нет. Это было не совсем так».

Все пошло наперекосяк еще до пожара; в известном смысле пожар явился лишь просто кульминацией. Событие, с которого начались его неприятности, произошло на несколько месяцев раньше, когда сняли крышку с Протея и они — то есть пятеро из них — обнаружили, что их работа отнюдь не несет человечеству блага, а скорее наоборот, стремительно приближает его конец — и все ради карьеры Робина Тернера и прибылей «ПЭФ».

Именно это стало началом конца Карлоса. Это и еще то, что он перепортил отношения с коллегами.

Карлос еще раз приложился к кружке, осушил ее до дна и заказал еще пива. Он перекинулся с барменом парой ничего не значащих фраз, которые никак не затронули его сознание и не помешали ему размышлять о своей непутевой жизни. Он сидел здесь, за столиком у окна, но мысленно все еще пребывал на Роуне.

Они, наверное, все рассчитали. Роуна был красивым островом — когда отступали холода, сырость, туманы, — но там было так одиноко. Одна только дорога на работу вызывала у Карлоса ощущение, что он отправляется на край света. Местные жители не слишком жаловали пришельцев с большой земли — даже те, кто получал с них плату за проживание. Плату, следует заметить, немаленькую. Жан-Жак сравнивал тамошних аборигенов с дикарями из южноамериканских племен.

А лаборатория! Боже, что за помойка! Что-то вроде заброшенного объекта времен Второй мировой войны, который не сровняли с землей неизвестно по какой причине. «ПЭФ» подобрал его на правах аренды. Им говорили, что они находятся там в целях обеспечения промышленной безопасности: дескать, «Протей» настолько ценный проект, что нельзя допустить никаких утечек информации. Отсюда такое место расположения объекта, отсюда подписка о неразглашении. Отсюда и человек, который сопровождает научных работников во время поездок на большую землю, — тот самый человек с холодными глазами, не отражающими ничего, кроме вашей же неуверенности.

Неудивительно, что Карлос запил. Заняться вечерами было решительно нечем — разве что отправиться в местное питейное заведение, сесть за дальний столик, чтобы в очередной раз ловить на себе косые взгляды и чувствовать, как все здесь тебя ненавидят.

Неудивительно, что между отрезанными от мира участниками проекта начали складываться отношения, выходившие за рамки служебных. Самые необычные отношения возникли между Карлосом и Штейном. У старика, как выяснилось, был сын приблизительно его возраста, но он пошел по кривой дорожке (Штейн не любил говорить на эту тему). Карлос и Штейн сблизились, чему способствовала также недавняя потеря Карлосом отца. Под конец они вообще стали как родные.

Проблемы возникали из-за секса. Изоляция сыграла с участниками проекта злую шутку. Поначалу у Карлоса и в мыслях не было не то что заводить какие-то отношения, но даже засматриваться на Милли или Джастин, а уж заняться с кем-либо из них любовью он мог разве что под дулом пистолета, и то набросив девице на голову мешок. Но прошло время, и Карлос начал находить их по-своему привлекательными. Особенно Милли. Конечно, она не была красавицей, но в ситуации выбора между ней и козой в поле…

Неприятности начались из-за того, что Тернер, судя по всему, рассуждал точно так же. По-видимому, он считал, что обладает правом первой ночи, и делиться с кем-то из подчиненных, позарившихся на его собственность, не желал. Высокомерный гад! Нужно было расставить все точки над «и» много раньше, и все сложилось бы по-другому, но в то время он еще держался за свою работу. Вообще-то тогда он нашел, как ему казалось, наилучший вариант. Тернер праздновал победу и ходил петухом, а тем временем они с Милли за его спиной занимались любовью. Глупый пень был настолько слеп, что до него это долго не доходило…

В паб ввалился Гэри. Старый добрый Гэри, душа компании, верный собутыльник, знавший толк в веселом времяпрепровождении. Заметив Карлоса, он крикнул ему:

— Карл! Ты что там такое пьешь?

А что он мог пить? Разумеется, пиво.

Отдел погрузился в траур. Едва Айзенменгер вошел в помещение, он мгновенно ощутил царившую в нем мрачную атмосферу. Впрочем, внешних атрибутов траура он не заметил: в комнате было так же светло, да и лица у людей выглядели вполне буднично. Тем не менее отдел раковой генетики понес утрату.

По виду секретаря профессора Тернера нельзя было сказать, что она переживает из-за смерти шефа. Напротив, в ее глазах горело пламя неукротимого гнева, а на лице доктор, даже не будучи физиономистом, прочитал: «Это создает невероятные неудобства и мешает мне работать». Айзенменгер хорошо понимал эту женщину. Когда он вошел в кабинет, она разговаривала по телефону, и за те три минуты, что он провел там, звонили еще трижды. Все, словно сговорившись, искали Тернера, и всем секретарь повторяла одно и то же: дескать, умер и, соответственно, больше здесь не работает. В конце концов Айзенменгеру удалось выяснить у нее, где найти Сьюзан Уортин, к которой он и направился.

Лаборатория, где работала Сьюзан, ничем не отличалась от сотен ей подобных. Стены коридоров были заставлены морозильными камерами и баллонами с жидким азотом; в комнатах стояли столы для опытов, загроможденные коробками, стеклянными колбами и стойками для пробирок; кое-где попадались образцы дорогого оборудования; повсюду высились забитые стеллажи, лишь в одной из комнат расступившиеся, чтобы дать место причудливой формы центрифуге. Кое-где в этом бардаке обнаруживалось относительно свободное пространство, стул, на который можно было присесть, и даже стол, за которым можно было писать или даже проводить время в размышлениях.

Рабочий стол Сьюзан Уортин размещался в закутке одной из таких комнат, правда, девушка, сидя за ним, не писала и не предавалась раздумьям. Поначалу Айзенменгеру показалось, что она спит, но потом, с минуту разглядывая профиль Сьюзан через приоткрытую дверь, он понял, что девушка внимательно смотрит на фотографию на стене. Со стены ей улыбалась Миллисент Суит.

Доктор дважды ударил костяшками пальцев по дверной коробке, и это заставило Сьюзан обернуться.

— Ой! — воскликнула она. — Извините.

— Сьюзан Уортин?

Девушка кивнула. Войдя в комнату, доктор представился и кивком указал на фотографию:

— Я надеялся, что мы сможем поговорить о Миллисент.

Услышав имя подруги, Сьюзан напряглась всем телом, словно пронзенная чем-то острым, и на ее лице появилось растерянное и настороженное выражение. Айзенменгер поспешил объяснить:

— Меня просили выяснить причину ее смерти и разобраться с путаницей, возникшей с ее телом.

Нетрудно было заметить, что Сьюзан не хочется вспоминать обо всем этом, но вместе с тем ей хотелось выговориться. Начав рассказывать, она уже не могла остановиться, и даже когда Айзенменгеру удавалось вставить в ее монолог тот или иной вопрос, Сьюзан не сразу понимала его смысл. Впрочем, доктор не пытался перебить девушку — он лишь старался направить ее рассказ в нужное русло. Сидя с ней вдвоем в тишине лаборатории и слушая ее речь, Айзенменгер ощущал себя священником на исповеди.

— Это было ужасно! Так умереть… Она как-то говорила, что больше всего боится этого.

— Как долго вы ее знали?

— Недолго. С год, наверное, но мы быстро сблизились. Милли не была открытой, наоборот, ее считали замкнутой, только это все неправда. Она была застенчивой, и ей пришлось многое пережить.

Айзенменгер, в отличие от Елены, не делал никаких заметок по ходу разговора. Он считал, что слушать и писать — занятия несовместимые. Еще будучи студентом, он предпочитал не записывать за лекторами каждое слово, внимательно слушать и анализировать услышанное. Тогда эта тактика приносила плоды, не подвела она доктора и сейчас.

— Вы сказали, многое? — Эта фраза заинтриговала его, и чем дольше он над ней размышлял, тем больший интерес она у него вызывала. — Что вы имеете в виду?

Но девушка тут же смешалась, будто нечаянно сболтнула лишнее.

— Да так, ничего. Какие-то любовные дела.

Возможно, так оно и было, но Айзенменгер чувствовал, что Сьюзан чего-то недоговаривает.

— Одно время она работала в фармацевтической компании, правильно? «Пел-Эбштейн»?