Читаем без скачивания Записки Серого Волка - Ахто Леви

Прощай, моя добрая, такого друга у меня больше никогда не будет…

Расставался с родиной долго, бродил по Вышгороду, по узким улицам старого Таллина, съездил на Пирита, где всегда многолюдно. А Пирита течет все так же, как и много лет назад.

Когда собрался уезжать, на вокзале случайно встретил Мишку Проныру. Он стоял с большим коричневым чемоданом и на блатной мотив мурлыкал какую-то песенку, озабоченно озираясь по сторонам. Я вспомнил нашу давнюю встречу, когда «тяпнули» с ним за пропавшую жизнь, вспомнил все пережитое за последние годы, и как-то обидно стало, ведь жизнь-то оказалась не пропавшей, ее можно было спасти.

Догнав его, я крикнул:

– Здорово, Проныра! – Он оглянулся и… пошел от меня, прибавив шагу. Я побежал за ним: – Ты что же, брат, старых друзей не узнаешь? – Тут он поставил чемодан и, как-то смущенно улыбаясь, сказал:

– Здорово, ты откуда приканал?

На этот раз ему можно было знать.

– Да вот, посетил родные края, – ответил я.

– Опять в беге, что ли? – спросил он будто нехотя.

Я рассказал о себе. Он слушал внимательно, его когда-то плутоватые, а теперь погрустневшие глаза словно выражали недоверие, и я понял, что он не очень-то поверил моему рассказу.

– А ты все «углы вертишь»? – спросил я подозрительно, кивая на чемодан.

Тут Мишка разразился такой бранью, какую мне, в прошлом известному мастеру этого жанра, и то редко приходилось слышать. Я слушал его с истинным наслаждением. Однако прохожие, не столь компетентные в этом виде искусства, и оказавшийся поблизости милиционер оглядывались на нас с выразительностью, отнюдь не говорившей о признательности.

Я осведомился у Мишки, что, собственно, вызвало у него такое «вдохновение». И вот что он мне рассказал.

Он живет в Таллине, «углы не вертит». Последний «вертанул» шесть лет назад, и пять из этих шести ему внушали, что это нехорошее дело – «вертеть углы». Он согласился и уже год изготовляет чемоданы в какой-то артели. Все-таки остался верен чемоданам…

Женился он, маленьким Проныренком обзавелся, однако где-то на Кавказе у него отыскалась многочисленная родня – чуть не целый аул, – и он их навестил. Когда собрался домой, родственники надавали много подарков, но Мишка привез только полный чемодан винограда.

Вместе с ним в купе ехал гражданин, у которого был такой же, как у Мишки, чемодан. По прибытии в Таллин гражданин перепутал и унес Мишкин чемодан. И теперь нужно найти этого гражданина и съездить ему по уху, чтобы не трепал Мишкины нервы, и вернуть виноград маленькому Проныренку.

Пошли в ресторан при вокзале, заняли столик. Тяпнули, помолчали. Потом я спросил:

– А… какой у него нос?.. У Проныренка?

– Обыкновенный, – сказал Мишка, и мы весело засмеялись. Я поинтересовался, почему он, собственно, совершил такую непонятную штуку – женился.

– О, душа любезный, – сказал он, – втюрился Мишка…

– Потому и завязал? – спросил я.

Мишкин нос зашевелился, совершил небольшой круг вокруг своей оси. Он закурил и сообщил:

Ты что думаешь, это тебе пятьдесят четвертый год? Или думаешь – Мишка дурак? Или слепой? Ты ничего не знаешь. Вот поживешь – увидишь. Ты думаешь, еще есть воры? Не ищи – нету. Сейчас не так, как было раньше. Тебя в тюрьме только надзиратели охраняли, а здесь с тебя не спускают глаз: жена – раз, уголовный розыск – два, милиционер – три, бригадмильцы – четыре, дружинники – пять, – Мишкины пальцы один за другим растопырились. – Без прописки не проживешь и двух дней, а говорить нужно научиться во что бы то ни стало на грамотном языке, без всяких там междометий и прочих словечек…

Тяпнули, закусили, повздыхали.

– Тряпки и часы обесценены, за них ни черта не возьмешь, разве если что-нибудь заграничное попадется… А деньги… За мелочью не погонишься, а большие деньги все на сберкнижках.

Налили, выпили, повздыхали.

– Раньше, бывало, пробежишь по карманам – на базаре, в трамваях. Смотришь, к вечеру, мало-помалу приличный заработок набран. Теперь же и карманы… Ну что в них найдешь? Разве что вытянешь перчатки у какого-нибудь ротозея. Как выдумали эти новые деньги невероятно малого размера… так спрячут – не найдешь. Да еще одеваться стали непонятно, ты себе не представляешь! Моды всякие… Ты, например, уверен, что карман на своем месте, где ему быть полагается, а его уже переместили в другое место, где тебе в голову не придет его искать.

Налили, выпили, задумались.

– И как тут жить… при такой ситуации? Только дураку неясно, что надо менять пластинку. А ты? Что же…

Мишка не закончил вопроса, но я понял его.

– Нет, Миша, не я тот дурак. И время тут ни при чем.

Тут откуда-то сбоку послышалась знакомая речь; оглянувшись, я увидел за столом в углу компанию молодых людей. Это были даже не молодые люди, а скорее ребята по двадцать лет и меньше. Но эти парни – семь морд – с длинными до плеч волосами, одеты чудно, шпарили по «фене» так, что душа радовалась, на них глядя.

– Однако врешь ты маленько, – сказал я Проныре, – еще, видать, не перевелись мушкетеры. – И показал на компанию в углу.

– Эти-то пугалы… мушкетеры?! Петухи несчастные, – буркнул Мишка презрительно, и кончик его носика зашевелился, описывая круги. – Этих я знаю, они тут всегда. У них у всех приличные папочки-мамочки имеются, и, будь спокоен, если они кого и обворовывают, так своих любезных родителей. От вольной жизни, кроме жаргона, где-то нахватанного, у них ничего нет.

– А лихо как пьют-то, – заметил я, – и девчонки у них интересные…

К ним действительно подсели две крали в невероятно коротких юбочках, с прическами необъятной высоты и глазами под китайца – точно девицы из фленсбургского порта. Мишка досадливо махнул рукой, и мы занялись воспоминаниями.

– Ты куда думаешь определиться? – спросил Мишка. – Здесь остаешься?

Он задел за больное место. Ведь не все мои бывшие дружки такие, как Мишка, иной из них хуже врага, да и последние не перевелись. И еще здесь на каждом шагу преследуют воспоминания…

– Уеду отсюда. Хочу новой жизни, на новом месте.

Мишка что-то заерзал на стуле, с беспокойством поглядывая на часы, потом виновато сказал:

– Ну, ты прости, мне пора. Ждут меня. – Понятно – жена… Тяпнули еще, повздыхали, затем, пожав руки друг другу, расстались. Вернее, я остался сидеть с недопитой бутылкой коньяку, а Михаил Карапетян ушел домой, к своей семье.

Какое-то хорошее чувство появилось у меня к этому смешному человеку. На столе он забыл сигареты, я закурил. Противно, погасил.

В углу все еще заседала лихая компания, шпарила по «фене», пропивала пот родительский. Тут еще появился деятель один – длинный, костлявый, одет небрежно, в изношенном коричневом костюме. Лет ему сорок, а может, и больше. Лицо – большое, угрюмое – покрыто шрамами, на руках все объясняющие татуировки. Сел за столик рядом, заказал пиво. На меня он не обращал ни малейшего внимания, но с какой-то жадной тоской стал наблюдать за компанией в углу, и вот на его равнодушном лице появилось красноречивое выражение надежды, загорелись глаза. Он, подавшись вперед, остро прислушивался к пьяному гомону за столом в углу.

Однако точно так же, как недавно Мишка, он скоро отвернулся от них, но с каким-то совершенно другим – жалким выражением разочарования на лице, словно его только что подло обманули. Это был не человек – сплошная хандра. Тут он обратился ко мне.

– Курить есть?

Я подал ему сигарету, он закурил, быстро допил свое пиво и, ни разу не взглянув в тот угол, ушел.

Смешно мне что-то стало. Видно, Мишка во многом прав: кое-кто ищет и не находит. Впрочем, кто ищет – тот найдет. Только смотря как выйдет: ищешь одно – найдешь другое…

Я встал из-за стола, направился на перрон. Скоро мой поезд.

И опять дорога. И опять ритмичный стук колес. А впереди – жизнь. Кто знает, может быть, не все еще потеряно…

ОТ АВТОРА

Уважаемые читатели!

После опубликования «Записок Серого Волка» мне поступает множество писем. Получаю письма от студентов, военнослужащих, педагогов, инженеров, словом, людей всевозможных профессий. И, разумеется, от заключенных. Многие из тех, кто имел отношение к уголовному миру, выражают благодарность за то, что мне удалось по возможности правдиво изобразить жизнь людей, живших жестокой и суровой жизнью вора. Однако недавно я получил послание (целая тетрадь, исписанная от корки до корки – кодекс воровского «закона»), в котором меня упрекают в плохом знании этого «закона». Высказывается соображение, что я, возможно, не был в «законе».

Я очень хотел бы сказать, что не был вором, хотя почти полжизни воровал и некоторое время общался также с «законниками». Вор, кем бы он себя ни считал – «законником», «честнягой», «одиночкой» – существо жестокое, беспринципное и настолько аморальное и отвратительное, что назваться им хотя бы из «тщеславия» (как выражается мой корреспондент) не делает чести никому. Это из тех явлений, которыми не гордятся нормальные люди. Мне всегда были ненавистны жестокость и подлость. А воровал и совершал другие преступления в силу обстоятельств и собственного характера тоже.