Я выбрался из машины и, держа в руках возмущенно шипящую черепаху, направился в сторону жирафа. Жираф наблюдал за моим приближением с выражением полного недоверия на морде. На протяжении всей своей долгой и счастливой жизни ему еще ни разу не доводилось сталкиваться с тем, чтобы его завтрак был прерван появлением человеческого существа с разгневанной черепахой на руках, и он не был уверен, что это именно тот опыт, который следует испытать. Он встревоженно фыркнул и перешел на другую сторону акации, после чего осталась видна лишь его голова.
— Нет, так не пойдет, — прошипел Эластер. — Мне нужно все его тело.
Я медленно ходил за жирафом вокруг акации, а он так же медленно удалялся от меня, все время оставляя между нами достаточно большую чвсть колючего дерева. Я продолжал его преследовать, и в течение достаточно долгого времени мы все ходили и ходили вокруг дерева, словно бы танцуя старомодный вальс.
— Так тоже не пойдет, — сказал я Эластеру. — Тебе следует передвигать свою чертову камеру.
Камера пришла в движение, и после нескольких туров вальса вокруг дерева мне наконец удалось поставить жирафа в позицию, которая устраивала бы моего режиссера.
— Отлично, — радостно произнес Эластер. — А теперь положи эту штуковину и начинай свой рассказ о зебрах.
Опустив черепаху на землю, я выпрямился и начал свой долгий захватывающий рассказ о том, как кормятся жирафы, заодно описав особенности питания других копытных.
— Итак, — произнес я, завершая выступление, — благодаря существованию избирательной манеры питания пища распределяется равномерно от макушек деревьев до уровня земли, где вы можете встретить такое травоядное животное, как это.
Я нагнулся вниз, чтобы взять на руки черепаху, но, к своему удивлению, обнаружил, что ее там нет. С беспрецедентной для такой рептилии скоростью она сбежала и уже успела отползти на пятьдесят футов, направляясь к миру и спокойствию зарослей акации. Нет нужды говорить, что вся сцена была испорчена.
Следующая идея Эластера была не менее блистательной: он хотел снять вводную сцену, где я рассказываю о месте съемок очередной серии нашей программы, стоя, так сказать, рука об руку с белым носорогом. Эта идея настолько сильно завладела его воображением, что в течение трех последующих дней мы занимались только тем, что колесили по саванне в поисках белых носорогов. У нас не было проблем с тем, чтобы их найти, поскольку парк был просто наводнен носорогами. Трудность заключалась в том, что нам требовалось найти носорога, согласного сотрудничать с Э ласте ром. Например, как-то раз мы увидели дородную мамашу с упитанным ребенком, по-компанейски прохлаждающихся в одной луже с буйволом. Спина и плечи буйвола были покрыты слоем высохшей и потрескавшейся грязи, из-за чего создавалось впечатление, что на нем надета серая мозаичная головоломка. Самка носорога и ее малыш не замечали нашего присутствия, и если бы не буйвол, то, вполне возможно, мне удалось бы подойти к ним достаточно близко и завершить сцену, к полному удовольствию Эластера. Он стоял по самое брюхо в мутной жиже, погрузившись в то мечтательное состояние, которое охватывает всех буйволов, когда они приближаются к воде. И тут, увидев меня, вылезающего из машины, он открыл глаза и испуганно вздрогнул. К тому времени его массивная туша настолько глубоко увязла в грязи, что, когда буйвол попытался выскочить из лужи, задние ноги застряли, и, повалившись набок, он начал бешено барахтаться. Носороги, вполне естественно, восприняли это как сигнал о какой-то не замеченной ими опасности, и, после того как буйвол наконец поднялся на ноги, вся троица поспешно покинула лужу и с громким топотом скрылась за деревьями. Подобные ситуации повторялись снова и снова. Носороги, будучи близорукими, компенсируют этот недостаток необычайно острым слухом и хорошим обонянием. К тому же они крайне подозрительны, вероятно, из-за плохого зрения, хотя для меня так и осталось загадкой, какие враги могут быть у животных таких солидных размеров. Короче говоря, все наши попытки снять меня бок о бок с носорогом заканчивались неудачей, и было похоже, что нам придется покинуть Южную Африку без этой жизненно важной вводной сцены, на которую так рассчитывал наш режиссер.
И вот, в последнее утро нашего пребывания в резервате, под стоны отчаяния всей съемочной группы Эластер настоял на том, чтобы совершить последнюю попытку свести меня и носорога вместе. Было еще очень рано, и, как мне кажется, именно по этой причине мы преуспели, поскольку старый массивный самец, которого мы наконец нашли, выглядел очень сонным, словно он лишь минуту назад поднялся с постели. Мы осторожно подъехали к нему на машине, все время держась с подветренной стороны. Когда до носорога оставалось около сорока футов, мы выключили двигатель и начали шепотом обсуждать ситуацию, в то время как гигантское животное стояло на месте, подозрительно подергивая ушами. Он смутно сознавал, что рядом что-то происходит, но не знал точно, что именно. Нам на руку было еще и то обстоятельство, что на нем не сидело ни одной птицы, которые неизбежно подняли бы тревогу, заставив своего скакуна умчаться прочь.
— Ну а теперь, — прошептал Эластер, — я хочу, чтобы ты вышел из машины, подошел к нему как можно ближе, а затем повернулся лицом к камере и произнес свое вступительное слово.
— Спасибо, — сказал я. — А ты между тем будешь прятаться в безопасном автомобиле.
— Я буду мысленно с тобой, — пообещал Эластер.
И вот, надеясь на то, что все слышанные мною истории о том, как просто увернуться от близорукого носорога, когда он бросается на вас в атаку, были правдивы, я вышел из машины. После того как я покинул безопасное убежище и начал приближаться к носорогу, он почему-то стал в два раза больше. Медленно, затаив дыхание и стараясь не наступать на сухие веточки, я подкрадывался к нему все ближе и ближе. Носорог наклонил гигантскую голову, фыркнул и, резко дернув ушами, издал звук, похожий на щелканье хлыста, что, разумеется, не добавило мне уверенности. Его рог не только казался мне в два раза выше Эйфелевой башни, но и гораздо острее. Когда до зверя оставалось около двадцати футов, я решил, что это именно то расстояние, которое лучше всего подходит для съемки. Затем, сделав глубокий вдох, я отважно повернулся к носорогу спиной и, широко улыбаясь в камеру, стараясь не показывать свой страх, начал вступительное слово. Дойдя почти до середины, я услышал позади гулкий шуршащий звук, который унес несколько лет моей жизни. Я уже ожидал, что в следующую секунду меня подденет и оторвет от земли кончик этого загнутого, словно ятаган, рога. Будто бы — невзначай, я бросил быстрый взгляд через илсчо и с огромным облегчением увидел, что носорог, развернувшись, направился в противоположную сторону, сердито пыхтя себе под нос. Я сно ва повернулся к камере и закончил свою речь без малейшей дрожи в голосе, но все же должен признать, что стоять спиной к носорогу весом в две тысячи фунтов было самым тяжким испытанием, пережитым мною в Южной Африке.
