А тем временем жизнь продолжалась. И конвейерная лента подвезла к скучающей кассирше те предметы и вещи, которые Кейт, живя, расходовала. Она по-прежнему пила кофе, мыла посуду, ходила в туалет. По-прежнему надо было кормить Пушкина и Петал — эти двое не давали забыть о себе.
— Одиннадцать семьдесят два, — сказала кассирша.
— Ой. — Кейт потянулась к сумке, которая должна была висеть на плече придающим уверенность грузом, но ее там не было. — Я… — Все ее существо сконцентрировалось вокруг сердца. Она превратилась в розу, ярко-красную, туго свернутую в центре, мягкую и безвольную по краям. — Наверное, я оставила ее в машине, — призналась она в отчаянии. И сказала себе: «Я схожу с ума, вот в чем дело. Я уже на пределе».
Был призван администратор торгового зала, и ее покупки, вдруг ставшие такими жалкими, были отложены в сторону до ее возвращения. И не из-за чего было так смущаться. Такое случалось сплошь и рядом. (Об этом ей сообщил помощник кассира, для которого подобные казусы были развлечением; но стоящие в очереди покупатели, недовольно перешептывающиеся и переминающиеся с ноги на ногу, не разделяли этого благодушия.)
Расстроенная и запыхавшаяся Кейт добежала до оставленного на парковке «фиата» — в самом дальнем углу, подальше от переполненной машинами зоны у входа в магазин.
Асфальт около машины был покрыт осколками стекла, похожими на россыпь фальшивых драгоценностей. Окно со стороны водителя было разбито, а сумка, забытая ею на переднем сиденье, — исчезла. В сумочке лежали ключи от дома, кредитные карточки, наличные деньги на неделю. Там же, в бумажнике, лежали дорогие ее сердцу детские фотографии Алекса, которые она всегда носила с собой. И квитанция из химчистки. А еще мятые бумажные салфетки и счет из центра садоводства на гвоздики для Джонсонов.
Отчаяние переполнило ее. Она села прямо на асфальт и заплакала.
К ней подходили люди, привлеченные чужой бедой; другие же, наоборот, сторонились, негодуя на такую несдержанность. Для Кейт они были всего лишь ногами. «Что случилось?» — спросила пара коричневых мокасин у пары джинсовых босоножек. Кто-то (кажется, начищенные башмаки) набрали на своем мобильнике 999.
На плечо Кейт опустилась чья-то утешающая ладонь.
— Что украли?
— Все, — ответила бы она, если бы только могла найти слова. — Все.
— Может, надо позвонить кому-нибудь? Мужу? Другу?
Женщина в босоножках, хозяйка утешающей ладони, присела на корточки. Ее лицо, как на пружине, покачивалось перед Кейт.
— Сыну, — проговорила Кейт. — Ох, нет, только не ему. — И она, сама того не желая (или просто не имея сил подумать о ком-либо еще), назвала телефон Элли Шарп.
Джеральдин Горст рассеянно пригладила волосы на голове — примерно таким жестом гладят маленькую и не очень симпатичную собаку. Почему все часы в доме показывали разное время? Она закусила губу, чтобы сдержать раздражение.
Внезапный порыв ветра ворвался сквозь приоткрытую стеклянную дверь, принеся с собой яркий свет вечернего солнца, и надул парусом занавески. Он подхватывал со стола бумаги Джона, страницу за страницей, и швырял их в воздух. Свадебная фотография, стоящая в золоченой рамке на буфете, комично покачалась и упала.
— Крикни Люси еще разок, а? — попросила Джеральдин Джона, который бросился собирать разлетевшиеся документы. — Сколько она еще будет возиться? — В семь тридцать они должны были быть в Тилстоне, где давали «Йомена-гвардейца»[30]. Она задумывала этот поход в театр как семейное мероприятие, купила четыре билета, заранее предвкушая, как хорошо будет смотреться их сплоченная и впечатляющая группа. («Это Горсты», — будут шептаться зрители, толкая друг друга в бок при их появлении.) Но Доминик презрительно отнесся к ее затее и сказал, чтобы на него не рассчитывали. По зрелом размышлении Джеральдин пришла к выводу, что, наверное, это было к лучшему: существовал риск, что Доминик повел бы себя в театре вызывающе. Особенно если вспомнить его заявление, что Салливен и Гилберт — «полный отстой». Потом Люси сказала, что так и быть, она поедет в театр, но только при условии, что они возьмут с собой Джасинту. Кого? Клеменси Чепмен? Даже имени этого не произносите! Клеменси Чепмен может идти к черту. Люси не было никакого дела ни до Клеменси Чепмен, ни до Сары Брук.
Джон тут же вышел в коридор, чтобы позвать дочь. Он был рад возможности хотя бы на короткое время исчезнуть из поля зрения раздраженной жены. Она была обижена на него, а когда Джеральдин обижалась, это было заметно. Поездка в Шотландию, предполагаемое отсутствие Джона большую часть времени, возросшее бремя хлопот и обязанностей Джеральдин стали ядром, притянувшим к себе все ее недовольство и возмущение. И об этом недовольстве и возмущении она давала знать ежеминутно, ежесекундно. Будучи несгибаемой, целеустремленной женщиной, она целиком отдавалась тому, чтобы до всех донести свои чувства. И отвлечь ее могла только новая причина для неудовольствия. Шотландский кризис не будет забыт до тех пор, пока ею не овладеет идея отремонтировать ванную или переделать кухню или пока она не осознает потребность полностью сменить свой гардероб. И у Джона уже не было надежды на то, что когда-нибудь она будет всем довольна.
— Она скоро спустится? — потребовала отчета Джеральдин, когда Джон, все еще сжимающий в руке бумаги, вернулся в гостиную.
— Да-да. — Несмотря на то что дочь не удостоила его ответом, он ощутил сквозь двери в ее комнату некоторую напряженность, какое-то движение и понял, что она, по крайней мере, слышала его вопрос.
— По дороге нам надо будет забрать Джасинту. На это уйдет не меньше десяти минут. Столько хлопот! Неужели ее родители не могли… Хотя, конечно, мы ее пригласили. Так мы совсем опоздаем. Как же все неудачно складывается!
Она представила, как их маленькая компания робко прокрадывается в небольшой зал, где плотно задернутые жалюзи на высоких окнах обеспечивали должный сумрак. Она увидела сцену и на ней — ярко освещенное пятно, внутри которого двигаются участники местного драматического кружка, одновременно знакомые и странно чужие в театральных костюмах. Вот она сама пробирается между складными стульями, задевает невидимые колени, наступает на невидимые туфли и ботинки: «Простите… Простите… Извините, пожалуйста…» По рядам пробегает возмущенный ропот. «Кто же это так опоздал?» — «И вы еще спрашиваете?» Джеральдин уже была готова отменить мероприятие, которое было безнадежно испорчено, еще не начавшись. От раздражения она чуть не плакала.
— Успеем, — беспечно сказал Джон, которого не волновал его статус в глазах местной общественности и не интересовало мнение соседей. И он вполне был согласен с Домиником относительно лирики Уильяма Швенка Гилберта и музыки Артура Сеймура Салливена. Хуже всего в них было то, что они застревали у тебя в голове, доводя до сумасшествия: Джон знал, что и неделю спустя после концерта он будет против воли напевать про себя старинные комические куплеты про печального и молчаливого гвардейца, тоскующего о любви дамы. «Однако лучше гвардейские куплеты, — решил про себя не лишенный своеобразного чувства юмора Джон, — чем стишки о птичках или трех веселых школьницах…[31]»
