Вторым важным решением была переадресовка систем СА-2, намечавшихся ранее для Египта. Насер должен был получить эти ракеты в 1962 году. Президиум дал указание соответствующим министерствам пересмотреть очередность поставок и перебросить предназначенные для Насера ракеты Кастро{15}.
Дело Эскаланте и учения Лантфибекс еще более усилили озабоченность Хрущева судьбой социалистической Кубы. Хрущев вложил в режим Кастро свою душу и значительный политический капитал. Учитывая, что китайцы с радостью ухватятся за поражение социализма в Карибском бассейне, его потенциальные критики в Президиуме готовы пропесочить его за авантюризм, Хрущев не мог себе позволить потерять Кубу. Однако в тот момент он еще не был уверен в том, что защиту Кубы необходимо непосредственно возложить на советские вооруженные силы. Точно так же он еще не был готов послать ядерное оружие за 7 тыс. миль.
Лиса и ёж
В душе Хрущева жила уверенность в том, что он знает, как добиваться власти и как ее использовать. Самоучка, никогда регулярно не изучавший военное дело, Хрущев верил, что он понимает основы международных отношений. События апреля 1962 года нанесли ему тяжелый удар. Куда бы он ни обернулся, везде он видел угрозу своему авторитету как лидеру социалистического мира. Американцы были не более чем прежде, готовы вести с ним дела с позиции уважения. Предложение Кеннеди провести переговоры о запрещении испытаний ядерного оружия было унизительным. Такое же раздражение вызывали бесплодные переговоры с Вашингтоном о будущем статусе Берлина. Возведение стены на какое-то время решило вопрос об утечке населения из Восточной Германии, но уверенность Москвы в справедливости своих требований и в том, что упрямство США означает недостаток уважения к нему, — сохранились. И вот теперь Куба — символ усилий Хрущева примирить теорию о развитии социалистического государства с реальностями развивающегося мира. Как Джон Кеннеди, так и Фидель Кастро представляли угрозу этой мечте. Кеннеди с его агрессивностью мог лишить Кастро власти в любой момент, когда он пожелает послать на Кубу американские войска, а Кастро с его приверженностью делу революции мог бы склониться к союзу с Китаем или, возможно, последовать примеру Тито в Югославии, который в 1948 году избрал собственный путь.
Очевидно где-то в апреле Хрущев начал продумывать решительные меры, чтобы разрешить эти сходящиеся в одной точке проблемы. Как пишет Дмитрий Волкогонов, на одном из заседаний Президиума Хрущев обратился к Родиону Малиновскому с идеей ядерного разрешения этих многочисленных проблем. Малиновский только что завершил свой доклад о последних испытаниях новых советских ракет Р-16 (известных в НАТО как СС-7), так называемых межконтинентальных баллистических ракет, оснащенных боеголовками мощностью в 1 мегатонну, которые могли достигать территории США с пусковых установок в советской Средней Азии. У США такого оружия было в четыре раза больше. Хотя Советские вооруженные силы обладали превосходством по обычным вооружениям на европейском театре военных действий, Соединенные Штаты далеко опередили их по системам, которые были в состоянии нанести ядерный удар. «Почему бы не запустить ежа дяде Сэму в штаны?» — спросил Хрущев. Утверждая, что Советскому Союзу понадобится по крайней мере 10 лет, чтобы произвести достаточно ракет СС-7, которые уравняли бы СССР по ядерной мощи с США, Хрущев предположил, что Куба может стать ценной базой для советских ракет средней дальности, которыми Москва располагала в достаточном количестве{16}.
Хрущев был импульсивен и наделен воображением. Советский Союз до сих пор не размещал баллистические ракеты вне своей территории. Но Хрущев и прежде нарушал правила. Сталин никогда серьезно не рассматривал возможность проникновения в Латинскую Америку. Идея ракетного гамбита, которая возникла в голове Хрущева как игра воображения, прижилась в его мозгу. Но потребовались недели, прежде чем он убедил себя и других в том, что она может сработать.
Тем временем Хрущев столкнулся с очень серьезными проблемами на Кубе. Решения Кремля от 12 апреля не успокоили Кастро, как надеялись в Москве. Алексеев продолжал посылать из Гаваны неутешительные доклады. Через несколько дней после того, как Рамиро Вальдес насмешливо отозвался о нежелании КГБ принять на себя руководство тайными операциями, он вернулся к советской делегации, чтобы сказать Алексееву, что Кастро решил действовать самостоятельно. Поддержка советских инструкторов в подготовке партизан была бы предпочтительней, но если они не хотят идти на риск, это его не остановит{17}.
Кастро сам обратился к советскому правительству через посредство Алексеева, чтобы дать ясно понять, что Вальдес говорил от его имени. Кубинское правительство испытывало нетерпение относительно развития революционного движения в Латинской Америке. Если Москва не хочет принимать в этом участие, то советским руководителям придется держать ответ перед своей совестью революционеров. Что же касается Кастро, то для него революция была категорическим императивом: «Мы намерены помогать коммунистическим партиям и другим прогрессивным движениям в этих странах в подготовке возможной партизанской борьбы. Через 2–3 года в Латинской Америке поднимется стихийная революционная буря, и коммунисты должны быть готовы возглавить ее»{18}.
Когда Алексеев поднял неизбежный вопрос о реакции Соединенных Штатов, Кастро возразил, что дальнейшее развитие революционного движения окажет на Вашингтон обратный эффект. Вместо того, чтобы спровоцировать вторжение, революция остановит Кеннеди, так как Соединенные Штаты никогда не пойдут на агрессию, если поднимется Латинская Америка.
Решение кубинцев начать активную революционную компанию свидетельствовало о победе линии Че Гевары и неудаче Москвы. Источник КГБ, близкий к Че, сообщал, что «в принципе» кубинцы приняли идею мирного сосуществования. Но это «не означает, что мы должны отказаться от помощи национально-освободительному движению и прежде всего нашим братьям — латиноамериканцам». Зная озабоченность Москвы, добавил источник, «действуя таким образом, мы не пытаемся разжечь локальную или мировую войну»{19}.
Это было слабым утешением для Хрущева. В то время как Америка удвоила свои усилия, чтобы убедить НАТО и страны Латинской Америки в том, что навязчивая идея Кеннеди относительно Кастро имела основания, сам Кастро давал Вашингтону достаточный повод для этого. Хрущев симпатизировал целям Кастро, — в Президиуме ЦК он был известен как один из самых ярых сторонников национально-освободительного движения, — но время, которое выбрал Кастро, не было самым удачным.
Кремль нуждался в совете, как вести себя, как сдержать Кастро по крайней мере до тех пор, когда кубинская армия будет подготовлена настолько, что сможет остановить Соединенные Штаты от внезапного решения совершить агрессию.
Неожиданное приглашение
Примерно 27 апреля Алексеев получил телеграмму;
«Вы должны немедленно вернуться в Москву». Он недоумевал: «Что это? Что я сделал такого?»{20}
Алексеев мог предположить, что в Москве были озабочены будущим советско-кубинских отношений. Дело Эскаланте нанесло вред советским интересам на острове. Хотя никто не винил Алексеева, Москва хорошо знала, что Эскаланте был одним из его высокопоставленных информаторов.
Алексеев пустился на хитрость, чтобы выяснить, в чем причина его вызова. «Как я должен готовиться к беседам в Москве? — телеграфировал он Центру. — Какие вопросы будут обсуждаться?»{21}
Алексеев задавал себе вопрос: «Если в Кремле недовольны моей работой, почему мне не говорили об этом раньше?» Его начальство отчитало его в 1960 году за предупреждения о заговоре американцев и кубинских террористов-эмигрантов, который так и не реализовался. Но это не объясняло, почему Москва отзывает его в 1962 году. Возможно, в Москве опасались, что он утратил доверие Кастро в результате дела Эскаланте?
Снедаемый переживаниями, связанными с вызовом в Москву, Алексеев решил добиться отсрочки отъезда ссылкой на необходимость участвовать в празднествах 1 мая. Фидель Кастро хотел провести торжественно первое празднование 1 мая с тех пор, как он публично объявил, что является коммунистом. «Фидель сказал мне, что кубинцы хотели отпраздновать… по-социалистически, со всеми особенностями, присущими международному социализму». Кубинское правительство пригласило представителей 41 левой и коммунистической партии на демонстрацию в Гаване{22}.
«Хорошо, если необходимо», — ответили из Центра на просьбу Алексеева задержаться в Гаване. Измененная инструкция гласила: «Оставайтесь на празднование 1 мая и вылетайте 2 мая»{23}.
