нетерпение. Фонарь подмигивал и, качая пламенем, подсмеивался над Дураком, который внимательно осмотрел рака и, оторвавши хвост, стал, по одной, отламывать клешни и лапы.
И лицо его все более прояснялось.
Когда от всего рака осталась только спинка, он отбросил ее от себя, бодро выпрямился, покачал кому — то укоризненно головой, забрал свои свертки и — сплошная сетка дождя быстро затушевала его фигуру.
Дождь ли был тому причиной, но скука охватила всю компанию. Мы быстро пожали друг другу руки и разошлись, каждый в свою сторону. Один я, выйдя из дому, пошел без всякой цели.
На спине ощущалось холодное прикосновение дождевых капель, как чьих — то равнодушных слез.
Дождь ли был тому причиной, — но мне была противна и слякоть, рыдавшая под досками старого деревянного тротуара, и мрак, и противнее всего был мне я сам.
ИЗМЕНА
Меняла Вилкин запер свою лавчонку, которая среди его знакомых носила громкое название банкирской конторы, и, подергав замок, сказал сам себе:
— Сегодня я в «Черный лебедь» не пойду. Ну его! Каждый день — надоело. Не все же дома оставлять молодую жену без мужа. Хе — хе!
Подходя к дому, он обратил внимание на то, что в окне спальни жены света не было.
— Неужели спит? Странно!
Все происшедшее дальше было так обычно, что противно рассказывать.
Конечно, он прошел через незапертую дверь черного хода в столовую, оттуда в спальню и, конечно, увидел жену не одну, а с каким — то молодым господином, который, по ближайшем рассмотрении, оказался знакомым Вилкина — Грохотовым. Конечно, для менялы все это было очень неожиданно, но читающую публику такие вещи должны утомлять. Об этом так часто писали и еще чаще это делали.
Профессия менялы — очень редкая профессия, и только, может быть, именно поэтому развязка навязшей всем в зубах истории о явившемся неожиданно домой муже, который застает жену с другом дома, получила несколько оригинальную, чуждую шаблона, окраску.
Заметив, что костюм Грохотова изменил свое обычное местопребывание и вместо того, чтобы покоиться на плечах и ногах владельца, беспомощно висел на стуле, Вилкин всплеснул руками и вскричал злобно — торжествующе:
— Ага, голубчики! Попались… Нет! не пытайтесь отпираться…
Грохотов сел на кровати и, зевая, хладнокровно сказал:
— Вот дурак старый! Никто и не думает отпираться. Подумаешь, тоже.
Вилкин сделал грозное лицо, но втайне почувствовал, что теряет под собой почву.
Все вышло как — то не по — настоящему: жена не упала перед ним на колени с мольбой о пощаде и любовник, вместо того чтобы спасаться бегством, сидел, зевая, на его супружеском ложе и равнодушно болтал босыми ногами.
— Да как вы смеете?!
— Что такое?
— С чужой женой, в квартире, за которую платит ее муж…
— У вас со своими дровами квартирка? — с явной насмешкой спросил Грохотов.
Вилкин метался по комнате, скрежеща зубами от злобы, и мучительно старался вспомнить, как вообще поступают мужья в таких случаях…
Нечаянно он нащупал в кармане пальто револьвер, который всегда носил от жуликов, и, выхватив его, осененный непоколебимым решением, вскричал:
— На колени, несчастный! Молись, пока не поздно! Даю тебе минуту сроку!!
— Не строй дурака! — уже сердито рявкнул Грохотов и, вскочив с кровати, бросился к несчастному мужу.
Он ловко поймал его за руку, державшую револьвер, и между ними завязалась недолгая борьба, на которую хорошенькая Вилкина смотрела, приподнявшись с подушек, с плохо скрытым любопытством и удовольствием…
Через минуту атлетически сложенный Грохотов подмял под себя тщедушного Вилкина, отнял у него револьвер и, вставая, неизвестно для чего пребольно ударил его три раза сзади в спину, затылок и в оба уха.
— А, так ты… драться!! Вот я сейчас кликну дворников — они тебе покажут!
Поправляя дрожащей рукой оторванный галстук, Вилкин в бессильном бешенстве двинулся к дверям, но Грохотов предупредил его.
— Э, нет, милый. Ты еще, в самом деле, сдуру накличешь дворников — ведь я твою подлую натуришку знаю! Никуда я тебя не выпущу.
Повернувши ключ в дверях, Грохотов выдернул его и крепко зажал в кулаке.
Вилкин постоял у запертых дверей, потом обернулся и сдавленно прошипел:
— Убирайтесь отсюда!
— Да, надо будет. Ничего не поделаешь. Кстати, мне и пора… Вилкин, который час?
Вилкин хотел сказать что — то очень обидное для Грохотова, но, покосившись на дверной ключ, зажатый в могучий кулак его бывшего приятеля, только заскрипел зубами и, нервно выдернувши часы, поднес к глазам.
— Пять минут десятого.
— Ого! Время — то как летит… Надо собираться.
Грохотов собрал разбросанные части своего туалета и стал неторопливо одеваться.
Вилкин, не говоря ни слова, ходил из угла в угол, сопровождаемый молчаливым взглядом жены, ходил, пока Грохотов не сказал досадливо:
— Не мотайся ты, ради Бога, перед глазами. Мешаешь только. Сядь вон там в углу на диван и сиди…
После возбужденного состояния духа у менялы наступила полная реакция… Чувствуя в спине и затылке сильную ноющую боль, он вздохнул и, потоптавшись на месте, с наружно независимым видом исполнил желание своего мучителя.
Сел на диван, закурил папиросу и стал уныло следить за туалетом Грохотова.
— Ну, вот… Ах ты, Господи! Проклятые воротнички! Прачка их крахмалит совсем, как дерево… Ого! А где же это запонка? Выскочила, анафемская… Вилкин, ты не видал моей запонки?
— Отстаньте вы от меня с вашей запонкой, — угрюмо проворчал Вилкин.
— Чудак — человек! Как же я оденусь без запонки?!
— На полу обронили, наверно! Тоже кавалеры, подумаешь…
Вилкин горько усмехнулся.
— Однако ты, Вилкин, не очень — то… У меня характер, сам знаешь, скверный… Ты, может, поискал бы ее, мой бледнолицый брат, а?
— Можете сами.
— Н — но!!
Вилкин в отчаянии схватился руками за голову и застонал.
— Навязались вы на мою голову!!
Впрочем, тут же опустился на колени и стал шарить руками по полу.
Жена, свесившись с постели, указала ему рукой:
— Посмотри под комодом… Не там… дальше, левее… Ох, какой ты бестолковый.
— Вот!
Вилкин, торжествующий, поднял запонку и, отирая с лица пот, протянул Грохотову.
— Скажите мне спасибо! Если бы не я — ни за что не нашли бы.
— Молодец, Вилкин. Старайся.
По мере того как Вилкин морально слабел и опускался, Грохотов все наглел, командуя Вилкиным без зазрения совести…
Он оделся, поцеловал галантно у madame Вилкиной руку, а мужу сказал фамильярно:
— Возьми, Ножиков, свечу и выпусти меня в парадную дверь.
Меняла зажег свечу, сумрачно ворча:
— Ножиков! Будто не знает, что моя фамилия — Вилкин.
— Хорошо, хорошо! Назову тебя хоть целым Сервизом — только
