Отряд двигался ровно, но не быстро, и Моргейн недовольно молчала — Вейни знал этот взгляд, читал выражение поджатого рта и заметил несколько нетерпеливых взглядов, брошенных в небо, и нахмуренные брови, как если бы она глядела на живого врага.
Время, подумал он. Все больше и больше потерянного времени.
— Как далеко Дорога, — утром спросила она у Чи. — Два дня, — сказал Чи, — и мы опять выедем на нее. — Потом подумал и добавил, — Но может быть больше.
Их проводники внезапно остановились, дожидаясь их на тропинке; они потуже завернулись в плащи, а их лошади, прижавшие уши к спине, казались очень мокрыми и несчастливыми.
— Мы должны разбить лагерь, — сказал их предводитель, Эогар, так назвал его Брон. У него был жалкий, потерянный взгляд, он болезненно щурился, вода капала с его волос, и Вейни вспомнил прошлую ночь, лагерный костер и количество питья, которое влилось в глотки еще перед тем, как они ушли.
— Нет, — сказала Моргейн. И опять «Нет», когда Эогар стал говорить о погоде, дожде, лошадях, о скользких камнях и откосах. — Насколько хуже путь дальше? — спросила она, глядя на Чи и Брона, которые подъехали поближе к ним.
— Точно такой же, — ответил Чи, хотя самому ему было намного хуже, чем Эогару: одеяло плохо заменяло плащ, вода пропитала волокно и уже текла внутрь. — Ничем не хуже. Но и не лучше.
Только взглянув на него и на Брона, подумал Вейни, Моргейн оторвалась от своих мрачных мыслей и в ее взгляде появилось что-то более сложное — тревога. — Вперед, — тем не менее сказала она Эогару и его кузенам.
— Леди, — запротестовал Эогар, но Моргейн взглянула на него, и губы воина сами закрылись, борода дрогнула и во взгляде появилось что-то вроде страха. — Да, леди. — Вейни убрал руку с рукоятки меча, и три мокрых и очень несчастных человека повернули своих лошадей и пустили их дальше по голой тропинке, идущей вниз со склона холма.
Он не осмелился ни слова сказать Моргейн, хорошо зная ее настроение и черную ярость, сейчас клокотавшую в ней; он понимал, что за взгляд заставил трех здоровенных мужчин повернуться и без разговоров поехать вперед.
Тем не менее она не поехала за ними, а, глядя с тревогой на Чи, спросила, — Как ты?
— Терпимо, — ответил Чи, и, поглубже вздохнув, выпрямился в седле, — миледи.
Лицо Чи съежилось от холодного дождя, вода текла с волос, но в его глазах светилась не благодарность, нет, но, скорее, обожание. Да, обожание.
Вейни опустил голову и сосредоточился на тропе, по которой их вели проводники, пристально вглядывался в верхушки деревьев и глубины оврагов, которые Эрхин переходила своими уверенными аккуратными шагами.
Он не понимал, почему выражение лица Чи должно волновать его. Это не был взгляд юноши на девушку, которую он страстно желал. Он уже видел такой взгляд — он точно помнил — в часовне, при свете свечи, картина на дереве, лицо за лицом, все одинаковые…
Он не понимал, почему воспоминания из детства и Церкви постоянно возвращались к нему, более реальные, чем мир вокруг, более материальные, чем серый туман, посеревшие от тумана сосны и сколький гранит, или почему они вспомнились ему, когда Чи впервые подошел к ним, и этот горящий сумасшедший взгляд, у которого нет ничего общего с чистым лицом серьезного молодого человека, который почтительно разговаривает с Моргейн и глядит на нее так, как если бы она святая.
Но все-таки маленьких холодок страха он сумел объяснить себе — он понял, что стоит за участливым вопросом Моргейн, дружеским, не похожим на ее обычный разговор с Чи, особенно если она была чем-то отвлечена: Моргейн по-настоящему встревожена.
Я совсем не совершенство, вот что она хотела сказать, снова и снова, предостерегая его. И я не могу позволить себе быть идеалом.
И опять, этой ночью: как ты можешь любить меня?
И этим утром: Я лгу, ты знаешь, что я лгу, скажи ему…
Точно, он почувствовал в ней страх, вот что превратило его внутренности в спутанный клубок: растущее чувство паники, разница между тем, как она заботится о Чи и холодно обращается с Броном; и эти изменения в отношениях между ним самим и ей; а еще этот сумасшедший священник и проклятый подарок пограничного лорда. Нет времени подумать обо всем этом, надо скакать по холмам и оврагам в обществе людей, которым они не доверяли, по земле, где на каждом шагу может ждать засада: он может думать только о том, где они скачут, и что в лесу может подсказать ему о засаде, и о поведении людей, скачущих перед ним. Но, на самом деле, опасность исходила не из леса. Она была сзади, в молчании Моргейн, в том, как она смотрела на Чи и на него самого.
Возможно в этой предвещающей грозу полутьме она обдумывала то, что они оба сделали, обещали или сказали друг другу.
Теперь ничего не казалось ясным и понятным, как раньше. Вейни не знал, что он должен был сделать по-другому сегодня утром, или что он должен был сказать, и совсем не понимал, что должен сделать сейчас.
Быть может надо убедить Чи и его брата уйти, оставить их, прежде, чем случится что-то совсем плохое.
Но все знают, что Чи был в руках кел и они оба скакали рядом с Моргейн кри Кайа; бросить их на этих холмах означало только одно: смерть, смертный приговор для них обоих, для слишком молодых честных людей, у которых нет ни лорда, ни семьи, которые могли бы защитить их, и нет, он чувствовал это, силы сопротивляться нависшей над ними опасности.
Честный человек, вот что сказала Моргейн.
ВОСЬМАЯ ГЛАВА
До самого заката дождь лился через принесенный ветром туман, а в небе сверкали молнии. Уже вечером они подъехали к утесам, нависавшим над каменистым ущельем, которое обычно не было руслом ручья, но сейчас, когда сверху падал водопад, превратилось в кипящий белой пеной поток, бегущий между камней и, в свою очередь, водопадом падавший вниз.
На этот раз Чи и Брон поддержали проводников, предложивших разбить здесь лагерь, и Вейни только обрадовался, когда увидел нависающие сверху утесы, насквозь продуваемые ветром. — Отсюда только один выход, — сказал Брон, — и с вашим оружием никто незваный не сможет ни войти, ни спуститься сверху.
У Вейни была другая мысль на этот счет и он посмотрел на Моргейн: бесконечные войны в нескольких мирах научили его полудюжине способов атаковать такие места; однако Моргейн знала еще больше. Но она не стала возражать, только недовольно посмотрела, мокрая и несчастная, как и они все; холодный воздух смешивался с их тяжелым дыханием.
Они ехали вдоль ручья, освещенные последними лучами солнца, пока не оказались в узком месте, где водопад с грохотом падал вниз и предыдущие путники сплели из хвороста нечто вроде грубой хижины, одним боком опиравшейся на каменный склон. Вейни она не понравилась; но лошади устали после тяжелой дороги по мокрым камням, сами они промерзли до костей, с высоты хлестали сильные порывы ветра, с промокших насквозь веток сосен вниз падали крупные капли воды, ветер подхватывал их и швырял во все стороны, укрыться от них было невозможно: вода бежала по телу под плащами, руки и ноги закоченели; а эта хижина манила обещанием сухости, отдыха и небольшой передышки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
