Читаем без скачивания Званый ужин в английском стиле - Валерия Вербинина

— Почему-то мне кажется, что без вас он бы не справился, — заметил Александр, глядя на Марсильяка, который с отнюдь не французской, а с немецкой какой-то обстоятельностью записывал ответы Владимира Сергеевича и выпытывал у него мельчайшие детали.

— Я тут ни при чем, — отозвалась Амалия. — Это все он, — кивнула она на Билли.

— Только не говорите мне, что без своего друга вы бы не догадались, что именно барышня всему виной.

— Александр, — улыбнулась Амалия, — вы просто прелесть. Но, к сожалению, я всего лишь человек. А как известно, errare humanum est.[33] Лично я была скорее склонна подозревать господина композитора.

— Почему?

— До меня доходили слухи, что графиня будто бы так им увлеклась, что завещала молодому музыканту все свое состояние, — пояснила баронесса. — А деньги — самый весомый мотив для убийства.

— Позвольте-ка, — заинтересовался Александр Корф. — Так ведь маэстро Беренделли предсказал ему, что он получит наследство? Получается, так оно и выйдет, если, конечно, родственники графини не смогут оспорить завещание.

Амалия иронически покосилась на него.

— Я вижу, вы жалеете, что не воспользовались шансом узнать у хироманта свою судьбу, — заметила она.

— Вот уж нет, благодарю покорно, — отрезал Александр. — Один раз мне предсказали, что со мной случится, и с тех пор я предпочитаю оставаться в неведении.

— И что, предсказание было очень неприятным? — удивилась Амалия. Сама она не помнила, чтобы ее муж когда-либо обращался к ясновидцам, ворожеям и прочим знатокам будущего. И вообще, если говорить о тех, кого она знала, барон один из наименее суеверных и внушаемых людей.

Александр несколько замялся с ответом. «Интересно, уж не предсказали ли ему, что я его прикончу?» — мелькнуло в голове у Билли. По натуре спутник Амалии был довольно-таки злопамятен и еще не успел забыть, как барон силой отобрал у него ключи, обошедшись с ним весьма невежливо.

— Нет, — заговорил наконец Александр, — я не могу сказать, что оно было неприятным. И тем не менее я предпочитаю ничего не знать о своем будущем.

Марсильяк к тому времени закончил с Владимиром Сергеевичем и принялся за Митеньку Верховского. Для начала юноша уведомил его, что сотрудничать с полицией считает ниже своего достоинства, но потом после долгих уговоров и увещеваний матери, отца и следователя все же смягчился и согласился ответить на интересующие Марсильяка вопросы.

— Должен заметить, — внезапно промолвил Александр, — что это умно. Очень умно. Не сомневаюсь, идея была ваша, Амалия Константиновна.

— О чем вы? — невинно осведомилась баронесса.

— Обо всей деятельности, которую разводит тут сей господин с французской фамилией, — пояснил барон, безмятежно глядя на нее. — На одни препирательства с младшим Верховским уйдет не меньше получаса. А тем временем господин Соболев успеет обернуться. И я готов спорить на что угодно, именно он доставит сюда нужные вам сведения для продолжения расследования убийства маэстро Беренделли.

Амалия вздохнула и покачала головой. Ей было и приятно, и неприятно, что Александр раскусил ее замысел. Неприятно, потому что она не любила, когда ее намерения становились очевидными для других; приятно — потому что план разгадал человек, который играл когда-то такую большую и важную роль в ее жизни, и ей нравилось, что он по-прежнему и умен, и дальновиден. Потому что баронесса Корф, в девичестве Амалия Тамарина, была особой чрезвычайно разборчивой и не видела решительно ничего хорошего в недалеких мужчинах, равно как и в женщинах, которые связывают с ними жизнь.

— Эмили! — окликнул вдруг ее Билли. — А разве вы еще не знаете, кто… — Американец не закончил вопрос и сделал неопределенный жест рукой.

— Скажем так: я догадываюсь, — отозвалась Амалия. — Но мне нужны доказательства. И, кроме того, есть один момент, который я до сих пор понять не могу.

— Какой же? — осведомился барон.

— То, каким образом мышьяк попал в чашку Беренделли, которую ему подала ваша невеста, — объяснила Амалия. — С одной стороны, я не сомневаюсь, что она не имеет к отравлению маэстро ни малейшего касательства. С другой… — молодая женщина умолкла и посмотрела за окно, сумрак за которым уже редел.

— Если его положила не она, — глубокомысленно заметил Билли, видя, что баронесса не склонна продолжать начатую фразу, — то, значит, его положил кто-то другой.

— Да, но я должна знать, как именно это было сделано, — возразила Амалия. — Иначе все мои доводы ничего не стоят.

Глаза Александра сверкнули.

— Только между нами, — шепнул он, наклонившись к бывшей жене. — Признайтесь, вам очень хотелось бы ее обвинить?

Билли подумал, не будет ли нарушением приличий, если он немедленно сцепится с неприятным офицером, и пришел к выводу, что приличия в данном случае волнуют его меньше всего на свете. Амалия заметила, в каком состоянии находится ее друг, и предостерегающе сжала его локоть.

— Хотите сказать, что я могу быть предвзята? — спросила она, пристально глядя на барона Корфа, и ее глаза сверкнули золотом.

Александр принадлежал к числу тех мужчин, которые не откажутся немного позлить хорошенькую женщину, зная, что в гневе та становится еще краше. Но тут он увидел в золотых глазах смешинки и — чего с ним не случалось уже давно — растерялся.

— В таком случае, сударь, — внезапно объявила Амалия, — идите и спасайте ее от моей предвзятости. Чего же вы ждете?

И, по-прежнему придерживая непредсказуемого Билли за локоть, она двинулась с ним к Евдокии Сергеевне, с которой завязала безнадежно скучный разговор о погоде, о столичных делах, о Москве, которую, как оказалось, баронесса Корф знала очень хорошо, об общих знакомых и различных незнакомцах. А Марсильяк в углу все писал и писал, и груда листков возле него росла на глазах.

«Что за женщина, боже мой, что за женщина!» — подумал, оставшись в одиночестве, Александр Корф.

Прежде его раздражало, что Амалия так не похожа на других. Но, с другой стороны, если бы она была иной, вряд ли он полюбил бы ее. Барон видел ее головокружительную храбрость, видел и ее слабость, ни одна из черт ее характера не была для него тайной, и все же он никак не мог к ней по-настоящему приблизиться, и между ними постоянно оставалась стена недопонимания. Правда, в иные мгновения то была даже не стена, а лишь тонкая, едва различимая грань, но он всегда чувствовал невидимую преграду, которая разделяла их. Александр пытался объяснить ее различием их воспитания, происхождением Амалии, беспокойной кровью ее предков — поляков, немцев, русских, французов, среди которых затесались и крестоносцы, и родичи средневековых королей, и ученые, и красавицы, которые вели весьма предосудительный образ жизни. Все это так тесно перемешалось и переплелось, что невозможно было отделить одно от другого, и разве что Аделаида Станиславовна, мать Амалии, говорила, что у дочери манера вскидывать голову, как у ее прабабушки, очаровательной Амелии, последней из старинного рода Мейссенов, — манера, которая, как утверждали, будто бы пленила самого Наполеона. А от собственной матери Александр нередко слышал фразу: «Ты женился на авантюристке». Она так и не приняла его жену и, даже когда сын развелся с Амалией, никогда не брезговала передавать ему самые неприятные сплетни о бывшей супруге. Например, что второй ее ребенок, которого считают приемным, на самом деле родной ей, что она знается с темными личностями, а потому недалек тот день, когда ее перестанут принимать в свете.

Но Амалия обладала достаточной силой духа, чтобы стоять выше всех сплетен. Она сама выбирала себе друзей, и тех, кого считала друзьями, могла защищать до конца, не слушаясь ни мужа, ни мнения его родни. Она вообще делала что хотела, с невесть откуда взявшейся горечью подумал Александр, ни в чем у него не было на нее влияния. Не то что с Варенькой, которая… Барон поймал оживленный взгляд своей невесты. Ну да, уж не за то ли он выбрал ее, что девушка была полной противоположностью его первой жене? Милая, воспитанная, из хорошей семьи, никаких сюрпризов, никакого духа авантюризма, никаких крестоносцев и бабушек, знавшихся с Наполеоном. И тут же Александр подумал, что все это скучно — да, да, невыносимо, непередаваемо скучно! И что если бы Амалия поманила его только одним пальцем… если бы только намекнула, что не все еще кончено… И ему сделалось жарко, стало не по себе от мысли, что да, он бы бросил милую Вареньку без малейшего зазрения совести, бросил бы все, даже службу при дворе, которой так дорожил.

А Евдокия Сергеевна, от которой не укрылось, как помрачнело лицо Александра, едва он бросил взгляд на свою невесту, победно улыбнулась и продолжила рассказывать баронессе о Павле Петровиче. Судя по лицу собеседницы, хозяин дома нисколько ее не волновал, но, тем не менее, она из вежливости продолжала слушать.