– Моцарт был тяжко болен. И очень беден.
– И вас беспокоило его положение?
– Это случилось ноябрьским вечером 1791 года, – начал доктор. – Я хорошо запомнил время, потому что в тот год жестокая зимняя стужа наступила внезапно, и по дороге к Моцарту я промерз насквозь и надеялся, что в камине у него пылает жаркий огонь. Я беспокоился, поскольку не разучил вещи, которую Моцарт задал мне месяц назад, и пропустил несколько уроков, а теперь к тому же собирался сообщить своему учителю, что вообще отказываюсь от уроков. Для музыки потеря небольшая, но Моцарт, казалось мне, очень нуждался в гульденах, которые нему платил.
К моему удивлению, дверь мне отпер не Моцарт, а хозяин таверны, где частенько бывал мой учитель.
«Я ученик господина Моцарта, – начал я, и он тут же перебил меня:
„Господин капельмейстер нездоров, лучше зайдите через несколько дней“.
Но тут сверху донесся голос Моцарта:
„Пусть войдет. Меня и без того не балуют визитами“.
„Что с ним?“ – спросил я.
„Он болеет уже несколько дней, – ответил хозяин таверны. – Что-то с желудком. Сидит на одном супе, а пьет только вино. И все равно жалуется на боли. Я приношу еду и стараюсь облегчить его страдания“.
„А где же его жена?“
„В Бадене, лечится на водах. Моцарт просил ей не писать. Боится, что она начнет волноваться, а ей это вредно при ее слабом здоровье“.
„Ну, а его болезнь? Доктор его навещал?“
„Вначале, когда он только заболел. Он почувствовал себя плохо после того, как у кого-то поужинал. На следующий день он потерял сознание, но доктор сказал, что причиной тому переутомление. Однако боли не утихли, и он больше не доверяет доктору. А вы не тот ли студент-медик, которому господин капельмейстер дает уроки?“
Я кивнул. Вся эта история начала меня тревожить.
„Может быть, вы взглянете на него. Определите, что с ним такое. Похоже, доктор ничего не понимает в его болезни“.
„Но если доктор ничего не понимает, куда уж мне? Я еще только студент и…“
Голос Моцарта прервал нас:
„Чего вы там шепчетесь? Что-то от меня скрываете? Ведите сюда господина Лутца. Я дам ему урок“.
Когда мы поднимались по темной лестнице на второй этаж, хозяин таверны тихо шепнул:
„Он пытается сочинять. Хочет показать, что здоров, но прошу вас, не утомляйте его. Он слишком слаб. Иначе он снова сляжет“.
Мы вошли в квартиру Моцарта. Я изумился, как все в ней переменилось за месяц моего отсутствия. Исчез серебряный кофейный сервиз – предмет гордости хозяина, и пара красивых подсвечников, которыми он так дорожил, а в музыкальной комнате стояли лишь фортепьяно и альт.
Моцарт сидел за столом совершенно одетый, а перед ним лежали ноты. На нем был поношенный камзол, какого я никогда на нем не видел, пряжки на башмаках не чищены, прекрасные белокурые волосы, обычно аккуратно причесанные, были растрепаны. Он словно хотел доказать, что несмотря ни на что, он может работать.
Он поднялся мне навстречу, протянул руку и, чтобы не упасть, оперся о стол. Его лицо заметно осунулось и побледнело. В музыкальной комнате было очень холодно, огонь в печи едва тлел.
Он энергично пожал мне руку, и я заметил, что его руки, всегда полные, словно бы распухли, хотя сам он похудел.
Он сказал:
„Как хорошо, что вы пришли, Альберт. Я уж боялся, что никогда вас больше не увижу. Вы пропустили целых три урока“.
„Через год я кончаю медицинский факультет, мне приходится много работать“, – ответил я.
„Значит, когда-нибудь вы сумеете вылечить и меня“. Я поклонился и сказал: „Сочту за честь“.
Мне хотелось ему помочь, но как? Он теперь очень нуждался в тех двух гульденах, которые я ему платил за урок, я это понимал, и все же эта ничтожная сумма не могла, конечно, поправить его положение.
Видимо, почувствовав мое беспокойство, он сказал:
„Я работаю над реквиемом. Временами мне приходит в голову, что я пишу его для себя, но все меня утешают, говорят, что это выдумки и плод больного воображения. Только бы мне не слечь“.
Его лицо было землисто-серым, и, не удержавшись, я воскликнул:
„Вам необходим отдых!“
„Скоро у меня будет вволю времени для отдыха, Альберт“.
„Вы совсем себя не жалеете“, – вступил в разговор хозяин таверны.
Моцарт умоляюще проговорил:
„Вы ведь хотите брать у меня уроки, Альберт? Я не люблю давать уроки, но остаться совсем без учеников – это ужасно!“ – Он вздрогнул словно от холода.
И хотя я намеревался отказаться от уроков, мне пришлось молча кивнуть в знак согласия.
Он радостно улыбнулся:
„У меня останется хоть один ученик. Концертов больше нет, да и заказов тоже…“
„Волшебная флейта“ имеет огромный успех», – напомнил хозяин таверны.
«А я даже не могу ее послушать! – Его глаза блестели от слез. – Как это тяжело! Я не в силах пойти в театр, я слишком ослаб».
«Уверяю вас, маэстро, вы скоро окрепнете», – ободрил я «Вы еще придете ко мне? – спросил он. – Я дам вам урок».
«Непременно, – пообещал я. – Как только вам станет лучше, господин капельмейстер»
Я собрался уходить, но он удержал меня трясущейся рукой и сказал:
«Реквием наполовину закончен. Не найдется ли у вас двух гульденов? Нехорошо брать плату вперед, но доктор… Говорят, на представлениях „Волшебной флейты“ не сыщешь свободного кресла, премьера прошла полтора месяца назад, а мне не заплатили ни гульдена. Ни единого свободного места, а я вынужден просить…»
Я поторопился дать ему два гульдена, хотя сам в них нуждался.
«Приходите на той неделе, – сказал он и небрежно уронил монеты на стол. – Вы ведь искренне любите музыку, Альберт? – И прежде чем я успел ответить, добавил: – Лишь люди без сердца равнодушны к ней».
Казалось, он сейчас свалится с ног от усталости и волнения, и хозяин таверны сделал мне знак уходить. Огромным усилием воли Моцарт заставил себя подняться и проводил меня до дверей.
«Благодарю вас, господин Моцарт».
«Значит, вы все-таки отдаете предпочтение медицине, а не музыке?»
«Меня больше влечет медицина», – скромно ответил я.
«Если бы вы могли меня вылечить, я бы одобрил ваш выбор», – задумчиво произнес он.
Странно, но в тот момент я не менее, чем он, нуждался в поддержке.
«Надеюсь, господин капельмейстер, – сказал я, – что мое посещение немного вас ободрило».
«Значит, вы уже доктор, Альберт, – усмехнувшись, заметил Моцарт – Когда ваши лекарства не помогают, вы рассчитываете на спасительную силу сочувствия».
– И тут он сказал такое, чего я не могу забыть. – Доктор Лутц побледнел, ему было трудно продолжать. – Чтобы не упасть, Моцарт прислонился к косяку двери, и я подумал: сколько воли в этом маленьком человеке, по виду никогда не скажешь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
