Читаем без скачивания Мертвый шар - Антон Чиж

– Как нам не знать сие тихое и почтенное место, где нашли последнее упокоение лучшие члены благородной фамилии! Как часто, проходя в ночи мимо него, я размышлял о скорбном жребии всего сущего. Как говаривал незабвенный Шекспир…

– Еще слово, Федя, и скорбный жребий свой узнаете в участке.

– Так бы сразу и сказали. – Сторож деловито потряс связкой ключей, отпер кладбищенские ворота и гостеприимно распахнул. – Прошу! Чувствуйте себя как дома.

С этим Родион предпочитал не спешить. В ближайшие лет сорок хотя бы.

Узкая дорожка, посыпанная битым кирпичом, петляла между деревьев. Федор ковылял медленно, но уверенно, свое как-никак хозяйство. Рот его не закрывался, потоку философских размышлений, казалось, не будет конца. Родион перестал вслушиваться, занятый, как и каждый поститель подобного места, разглядыванием надгробий. Зрелище на любителя. Кладбище было старым, камни поросли мхом, на кованых решетках следы морозов и дождей. Кое-где виднелись скульптуры печальных ангелов и дев в глубокой скорби. Сами собой посетили мысли о тщетности всего земного. Однако лирический настрой пропал, стоило только вдалеке показаться необычному строению. Родион вмиг узнал его. Склеп чем-то удивительно напоминал особняк на Крестовском: такой же нелепый, массивный и будто недостроенный. Что логично – членам семьи везде должно быть уютно.

Фердинанд выказал максимум гостеприимства: распахнул ограду, пропустил молодого гостя вперед. Склеп возвышался серой громадой. Массивные ворота преграждали путь.

– Откройте, – приказал Родион.

– В сем священном месте непозволительно тревожить вечный сон. Сам господин Шекспир сказал…

– Вот рубль.

Приняв дань в благодарственном поклоне, Федор извлек другую связку, на которой болталась гроздь разнообразных ключиков, и безошибочно выбрал нужный. Замок поддался с тугим щелчком: открывается нечасто.

Внутри склепа оказалось душно. Пол выложен мраморными плитами, но толщина стен сохраняла тепло не хуже печки. По странной прихоти, будто средневековые рыцари, Бородины хоронили своих предков в нишах: пустые углубления, заготовленные впрок, были прикрыты почерневшими фанерками, тела остальных Бородиных покоились в каменной стене. Таблички указывали, что здесь лежат четыре поколения семьи. У входа – самые древние. Дальше вглубь – помоложе. Бородин-старший обнаружился там, где заканчивалась штукатурка. За ним только одна табличка: «Младенец Марфа, 1850».

Присев на ступеньку, Федор беседовал с кем-то невидимым. Ворота удачно прикрывали Ванзарова и освобождали от лишних объяснений. Собрав волю в кулак и почти совладав с расшалившимся сердцем, Родион прихватил табличку и дернул. Проржавевшие гвозди поддались легко, только песок посыпался.

Открылась узкая ниша. Вместо деревянного ящичка показался сверток прогнившей материи. Задержав дыхание, Ванзаров прикоснулся к тельцу. Внутренности осыпались с тихим шорохом. Под покровом осталась одна голова.

Надо идти до конца. И Родион сдернул саван.

Беленькое личико сохранилось неплохо: реснички и бровки целы, губки пухлые, румянец на упитанных щечках, только облысела и пылью покрылась. Даже не состарилась. Да и что ей будет: фарфор не портится. Тряпичное тело Ки-Ки, которая оставила на диванчике подружку Ми-Ми, истлело, но головка переживет всех Бородиных. Фарфор вечен. Как все просто оказалось. И логично. Вернее, из всех вариантов теперь остается только два.

Кое-как насадив дощечку на место, Родион отряхнул пыль времени с рук своих. Склеп выдал свою тайну. И делать здесь больше нечего.

– Весьма полезно для умственного развития приходить на кладбище, – сообщил Федя, запирая ворота. – Извольте, могу провести познавательную экскурсию. Ведь господин Шекспир говаривал устами персонажа своего…

– Фердинанд, окажите еще услугу, – попросил Родион, суя в лапу веский аргумент.

– Что только в моих силах, все сложу к вашим стопам! – заверил сторож, уже прикинув, что беспробудное счастье теперь обеспечено ему дня на три.

– Где-то должна быть могила младенца, умершего примерно семнадцать лет назад. Сможете найти?

– Обижаете, господин чиновник. Память у меня отменная, всех знаю и помню, словно родных. Как господин Шекспир сказал…

– Она наверняка некрещеная, имени ее не знаю.

– Ну а фамилия?

– Незнамова.

Сторож почему-то ухмыльнулся:

– Так и искать не надо, вон она.

Действительно, к ограде склепа будто прижался скромный каменный крест с выцветшей табличкой: «мл. Незнамова, 1878». У основания креста еще можно было разглядеть засохший букетик. Чтобы докопаться до истины, потребуется лопата. Войдя в раж, Родион уже намерился подкупить сторожа на все оставшиеся деньги, как вдруг Федор опять ухмыльнулся:

– Позвольте недостойное и неприличное сему месту покоя любопытство: для чего вам могилка сия?

– Проводится следствие, – буркнул Родион, прикидывая, как бы ловчее подтолкнуть к преступлению любителя Шекспира.

– Ежели копать изволите, так не тратьте время. Одна декорация.

– Как же так?

– Хоть и покрылось сие пеплом времен, но помню как сейчас: крест этот поставлен на пустом месте. Нет там ничего.

– Кому понадобилось?

– Не могу ведать сего. А только приходит раза, может, два в год барышня молоденькая, цветочки положит. На этом все. Не желаете составить компанию в трактир?

Родион искренне не желал. Какой трактир, когда удалось найти в некотором смысле клад. Нет, больше чем клад: факты. А это золото куда ценнее. С ним и семейный рок не страшен.

4

Утро в публичном доме мало чем отличается от прочих домов. Отцы семейства, мужья или просто мужчины, собираются на службу, целуют барышень в лоб, шепчут ласковые слова, обещают вернуться непременно, только к обеду быть не обещают. Самое романтическое время, честное слово. Шампанское выпито, деньги заплачены, можно дать волю искренним чувствам. Ну а тех, кому не до чувств, одевают и грузят на извозчиов.

В это утро идиллия была нарушена. К заведению мадам Ардашевой подкатила пролетка, подняв пыль до небес. Из пролетки выскочил юный господин, крайне решительно настроенный. Молодой швейцар попятился: не впускать права не имел, но и впускать побоялся. Опережая незваного гостя, швейцар кинулся в контору, где сонная Полина Павловна как раз взялась за бюджет, и успел только предупредить хозяйку шепотом:

– Опять!

Чиновник полиции бесцеремонно выдворил привратника и захлопнул дверь.

Мадам Адашеву испугать было не так-то просто. Даже появлением сыскной полиции с утра пораньше. С чувством собственного достоинства заявила:

– Что вы себе позволяете, господин… э-эм…

– Ванзаров, – подсказал юноша. – Признаю, что в приличный публичный дом так врываться не принято.

Аккуратно закрыв гроссбух с пачкой ассигнаций, Полина Павловна сделала строгое лицо, сложила руки на груди и ледяным голосом поинтересовалась:

– Что угодно?

В эту фразу Ардашева вложила все, что накипело. В самом деле, надоели уже. Что ни день, то визит. Сколько можно, трудиться спокойно не дают. Скрывать-то особо нечего, но уж больно деликатный бизнес. Лучше полицейским носам лишний раз сюда не соваться.

Тон, от которого молоденькие барышни покрывались гусиной кожей, на юного чиновника не подействовал никак. Наоборот, Родион развязно ухмыльнулся и без приглашения уселся, да еще перекинул ногу на ногу.

– Мне угодно услышать правду, – сообщил он.

– Не понимаю, о чем. Вашей коллеге я вчера все объяснила.

– То, как ловко облапошили мою коллегу, делает вам часть. Но в отличие от берлинской полиции у нас свои методы. Порой они куда эффективнее.

– Пугать меня, молодой человек, не надо. Давно уж страх потеряла.

– Что вы! И не думаю! – Родион даже ладошку к сердцу приложил, чтоб искренность подтвердить. – Чем же могу напугать почтенную хозяйку?

– Рада, что понимаете.

– Разве тем, что наперекор закону, морали и человеческой совести отдаете девочек четырнадцати лет развращенным мерзавцам.

Ардашева осталась совершенно спокойна.

– Это ложь.

– Конечно, ложь. И господину приставу, да и вашим опекунам из Врачебно-санитарного комитета она доподлинно известна. Все знают, что такое у вас невозможно. Быть может, сами проверяют порой.

– Господин Ванзаров!

– Госпожа Ардашева! – тоже повысил голос Родион. – Мне дела нет до этого.

Смутное беспокойство кольнуло сердце Полины Павловны. Неясность всегда пугает.

– В таком случае я вас не понимаю, – на смену гневу уже просилась приятная улыбка.

– Охотно верю. Для начала хочу спросить: знакомы с Семеном Пантелеевичем?

– С кем?

– В некоторых кругах он известен как Сенька Обух. Или просто: Обух.

Судя по забегавшим глазкам, хозяйка притона была в курсе.

– Вижу, знаете, – обрадовался Ванзаров. – Потому сразу к делу. Сейчас задам простые вопросы. Но если память вас подведет, как вчера, упрашивать не буду, а сразу передам эту честь Семену Пантелеевичу. Уж как Обух спросит, сами догадайтесь.