- Мы как Атилла, только наоборот! - заметил Тюльпан. - Где мы проходим, трава растет ещё сильнее!
Никто не засмеялся, даже Гужон-Толстяк, - всех охватила непреодолимая усталость и многие упали духом.
Настала ночь и отряд расположился лагерем на высохшем плато над небольшой долинкой, в которой виднелась деревенька. Наибольшие неудобства солдатам доставляли камни, так и врезавшиеся в зад и спины. При этом все тряслись от холода, но разводить костры было запрещено, чтобы не быть обнаруженными "крупным отрядом повстанцев" или чтобы этот пресловутый отряд повстанцев не заметил, что королевская армия приближается.
Фанфан не мог уснуть, Гужон-Толстяк рядом с ним все время дергал руками и ногами и ругался во сне. Кроме этих звуков и могучего храпа повсюду стояла тишина, только время от времени - видно, чтобы тишина потом казалась ещё зловещей - раздавались во тьме замогильные крики какой-то ночной птицы.
Тюльпан заснул только под утро и ему тут же приснился жуткий сон, из которого он едва вырвался: увидел сам себя висящим на высоком столбе посреди сожженного города.
- Ну мы и смердим! - заметил Гужон-Толстяк, проснувшись. - Все смердит: ноги, задница, штаны, подмышки...
- Война, ничего не поделаешь! - с деланной веселостью ответил Фанфан.
- Геройский пот бойца! - протянул Гужон унылым тоном, так ему несвойственным. И вдруг воскликнул: - Если получишь приказ кого-нибудь повесить, что будешь делать?
- Но-но! - остановил его Тюльпан, разминая затекшие члены. - Поговорим о чем-нибудь другом!
- А я об этом думал всю ночь!
- Да ты храпел!
- Если и храпел, то думал все равно об этом!
- Ну ладно, поднимайся, пора! Видишь, за нами уже пришли!
Среди солдат метались унтер-офицеры, которые орали:
- Встать! Эй вы, встать! Живо! - и при этом не скупились на пинки в бока тех, кто вовремя не сумел открыть глаза.
Через полчаса колонна была построена. После переклички и проверки оружия начали спуск вниз, к деревушке, замеченной накануне вечером. Название деревушки не знал даже полковник де Рампоно, она не была обозначена на весьма приблизительной карте, имевшейся у него. По мнению полковника, да и его офицеров тоже, тут явно перед ними прошла колонна капитана Рафаэлли. С ума сойти можно! То ли в главном штабе неверно спланировали направление движения колонн - то ли Рафаэлли по каким-то причинам уклонился от маршрута! Во всяком случае, это заведомо лишало полковника де Рампоно желанных лавров, и полковник обещал себе, что по возвращении в Аяччо как следует поговорит с господами из главного штаба! Господь свидетель!
Но как бы там ни было, полковник был убежден, что перед ним очередное Витербо, поэтому не принял обычных мер предосторожности - даже не выслал вперед разведчиков.
Этой безымянной деревушке было суждено навсегда так и остаться для Фанфана-Тюльпана безымянной, хотя он и не мог забыть о ней никогда в жизни. Доживи хоть до ста лет - вновь видел бы сероватые дома, словно от испуга прижавшиеся друг к другу, и зонтичную сосну на мощеной площади, где высился фонтан без воды, и маленькую церковку посреди этих серых домов, и большие, железом обитые ворота, странные ворота, так не подходившие к этому окружению, когда-то явно ведшие в чей-то дом, но теперь стоявшие тут одни, потому что дом был сожжен, и довольно давно - на его месте уже пробивалась молодая поросль. Нет, Фанфан-Тюльпан никогда не мог забыть этой безымянной деревушки, потому что именно здесь ему суждено было окончательно стать мужчиной, там, под перекрестным огнем геройства и страданий, закалился словно сталь человек Фанфан-Тюльпан.
Ибо в деревушке их колонну уже ждали...
* * *
Удивительно: чтобы подбодрить своих людей, упадок духа которых он и сам почувствовал, чтоб колонна снова приобрела достойный вид и, несомненно, для того, чтобы взбодрить самого себя, полковник приказал войти в эту безымянную деревушку с музыкой! Трубач и три барабанщика вышли вперед и их пронзительный походный марш грохнул в свежем утреннем воздухе по стенам домов.
Вот почему никто вначале и не понял, что раздались выстрелы.
- Почему умолк трубач? - спросил полковник, ехавший позади на своем лошаке.
Потому, что трубача уже убило пулей, угодившей ему промеж глаз! Барабанщики, оглушенные грохотом собственных инструментов, ничего не заметили и ещё некоторое время двигались парадным шагом, рассыпая веселую дробь. Потом в средний барабан попала пуля, которая раздробила ногу барабанщику, и тот с криком рухнул на землю. Полковник сразу разглядел, как первые шеренги разбегаются и падают или жмутся к стенам домов. Ставни всех домов разом распахнулись и оттуда засверкало пламя выстрелов! Через пару минут на дороге уже лежало четверо, а остальные удирали в неописуемом смятении, причем большинство побросало оружие.
Тюльпан, схватив за плечо Гужона-Толстяка, который, казалось, не понимал, что происходит, и спрятался вместе с ним за большими обитыми железом воротами.
- Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! - не унимался Пердун, который приполз туда к ним, из его отстреленного уха текла кровь. Стрельба не утихала - гремели пистолеты, охотничьи и армейские ружья, но грохот их перекрывал рев повстанцев, которые были повсюду, даже на колокольне, на чердаках, за окнами и в окопе, пересекавшем дорогу шагах в тридцати впереди. И тут ещё стонали раненные и начал вдруг победно и траурно названивать колокол! В облаках дыма видны были бегущие и падающие фигуры. Где-то, Бог весть где, кто-то отчаянно продолжал барабанить команду "В атаку!", - один из барабанщиков, несомненно, последний оставшийся в живых музыкант - но теперь в атаку на смешавшуюся колонну шли повстанцы! Из облака дыма вынырнул капитан Монро с обнаженной саблей, выкрикивая команды, которыми поднял в контратаку с десяток солдат. Сабля его взлетела вверх, но сверкнула чужая сабля, и голова его скатилась наземь в тот же миг, когда уже лежали на земле его солдаты.
- Они нас окружают! - задыхаясь, крикнул Тюльпан, который вместе с Пердуном и Гужоном-Толстяком стрелял в толпу бунтовщиков. - Смотрите, на нас бежит не меньше сотни!
- У меня уже нет патронов!
- Нужно вернуться за ними к обозу! Ну и бардак!
Они метнулись под защиту поросли, покрывавшей развалины. Шагов через сто наткнулись на группку человек из пятидесяти, которые собрались под командой двух сержантов. Их капитан Морлеон умирал тут же, лежа на земле!
- Нужно собрать остальных! - орал Тюльпан, чтобы перекричать шум битвы. - Что с полковником?
Полковник исчез! С ним случилось нечто ужасное! Его лошак - нет, не он сам - едва услышав стрельбу, развернулся задом к деревне и бешеным аллюром помчался в обратную сторону. Чем больше полковник рвал за повод, тем безумнее мчался его лошак!
"- Если соскочу - на таком ходу сломаю позвоночник! Стой, кляча паршивая!" - орал полковник. Мы знаем, что полковник боялся войны, но в этот миг долг чести превозмог его трусость - кроме того, полковник уже видел себя перед военным трибуналом - и потому, приложив дуло пистолета к правому глазу лошака, сам зажмурился и выстрелил.
Лошак сделал кувырок вперед - и полковник врезался в дерево. Почти потеряв сознание, чувствуя, как из носа и рта у него течет кровь, он все же слышал вдалеке стрельбу, потом бой барабана и удовлетворенно простонал: А, пошли в атаку! - И потерял сознание окончательно.
Нет, ему это не померещилось! Барабан действительно звал в атаку, и бой его сопровождала труба! То барабанил Фанфан, а трубил Гужон-Толстяк! Инструменты они нашли в обозной телеге с амуницией. Поскольку повстанцы, у которых тоже кончились патроны, приостановили наступление, чтобы пополнить амуницию, Фанфан-Тюльпан и Гужон воспользовались этим, собрав вокруг себя десятка три бойцов и перешли в контратаку. Фанфан тогда не знал - или, точнее, наконец узнавал, на что он способен, познавал сам себя в горячке схватки, под огнем, лицом к лицу со смертью, в кровавой мясорубке боя. И знал теперь, что тело его дрожит от страха, но знал и то, что его тело покоряется его отваге! И Фанфан начинал становиться мужчиной, закаленным в огне и подвигах.
Фанфан с друзьями мчался в контратаку, не замечая тел убитых и раненных. Некоторые из них пали, но остальные шли и шли вперед, в туче черного и белого дыма, навстречу вспышкам выстрелов и свисту пуль. И бунтовщики дрогнули. Некоторые из них так и умерли с пулей в спине. Окоп Фанфан-Тюльпан, Гужон-Толстяк, Пердун и прочие очистили врукопашную. Стрелки из окон и с крыш исчезли. Последний очаг сопротивления - собор был взят "на штык" двадцатью пятью отчаянными безумцами, вопившими:
- Вперед, Фанфан, вперед!
Тюльпан, труба зовет!
* * *
В небе кружили грифы. Всюду повисла тишина, словно природа после приступа безумия приложила палец к губам. Был полдень. Уцелевшие бойцы хоронили на соседнем поле своих убитых - их было тридцать, да ещё пятьдесят убитых повстанцев. У французов было ещё двадцать два раненных, из них восемь - тяжело. У повстанцев тоже осталось на поле боя немало раненных, но тех добили, не дожидаясь приказа - солдатами двигала безумная жажда мести и упоение пролитой кровью. По прикидкам, спастись бегством могло примерно два десятка повстанцев, не больше.
