— Бенно Рейнсфельд.
Нордгейм быстро обернулся.
— Как ты сказал?
— Бенно Рейнсфельд, — повторил Эльмгорст, удивленный взволнованным тоном вопроса.
Он думал, что его тесть едва ли вспомнит это имя, во всяком случае, не выкажет ни малейшего интереса к старому товарищу теперь, когда стал миллионером и был так далек от прежних связей. Но, очевидно, воспоминание о Рейнсфельде не умерло в душе Нордгейма: его лицо побледнело, оно выражало растерянность, даже страх, так же как и его голос, когда он воскликнул:
— И этот человек в Оберштейне? И в настоящую минуту даже в моем доме?
Вольфганг не успел ответить, потому что боковая дверь отворилась, и вошел сам Бенно. При виде хозяина дома он слегка смутился, но затем спокойно остановился и поклонился: он слышал от Алисы о приезде ее отца и приготовился к встрече. Нордгейм тотчас догадался, кто перед ним; может быть, он даже вспомнил лицо доктора, которого мельком видел три года тому назад в Волькенштейнергофе, не зная его имени. Он был настолько светским человеком, что немедленно овладел собой и внешне спокойно, с неподвижным лицом встретил представленного ему Рейнсфельда; только странная бледность продолжала покрывать его черты.
— Мой зять писал мне, что просил вас лечить его невесту, — сказал он с холодной вежливостью. — Мне остается только поблагодарить вас, потому что ваши старания увенчались блестящим успехом: моя дочь удивительно поправилась. Я слышал, ваш диагноз совершенно расходится с диагнозом ваших коллег?
— Я полагаю, что фрейлейн Нордгейм в сильной степени страдает расстройством нервной системы, — скромно ответил Бенно. — С этим я и сообразовался при выборе метода лечения.
— Вот как! До сих пор доктора почти единогласно признавали болезнь сердца.
— Я знаю, но не могу согласиться с ними, и успех моего лечения, по-видимому, дает мне на это право. Вашей дочери были запрещены всякие сильные движения, я же рекомендовал ей продолжительные ежедневные прогулки пешком, посоветовал даже всходить на не очень крутые горы и по возможности весь день проводить вне дома, так как горный воздух чрезвычайно благоприятно действует на ее здоровье. Пока я вполне доволен результатами.
— Разумеется, мы все довольны, — согласился Нордгейм. — Его глаза буквально впились в черты доктора во время этого разговора, который велся самым спокойным тоном. — Как я уже сказал, я весьма благодарен вам. Вольфганг писал, что вы живете в Оберштейне, вы давно здесь?
— Пять лет.
— И намерены оставаться?
— По крайней мере, до тех пор, пока не представится другого места.
— Ну, это нетрудно устроить, — вскользь заметил Нордгейм и перешел к другой теме.
Он был чрезвычайно вежлив, но в то же время держался свысока и явно старался воздвигнуть между собой и доктором преграду, которая исключала бы всякую возможность фамильярности. Он ни словом, ни взглядом не показал, что знает, что перед ним стоит сын друга его юности; при всей своей кажущейся любезности он оставался холодным, как лед.
Бенно очень хорошо чувствовал это, но нисколько не удивлялся. Он знал, что воспоминания, которые его имя пробудит в душе Нордгейма, будут не из приятных, и по своей скромности не думал, чтобы успешное лечение Алисы могло расположить к нему ее отца. Разумеется, он и не помышлял о том, чтобы напомнить о старых отношениях, которые Нордгейм явно игнорировал, но все-таки эта встреча была для него очень тяжела, и он ухватился за первый попавшийся предлог, чтобы откланяться.
Несколько секунд Нордгейм молча смотрел ему вслед с мрачно сдвинутыми бровями, потом обернулся к Вольфгангу и спросил коротко и резко:
— Каким образом ты с ним познакомился?
— Ведь я уже говорил тебе, что Рейнсфельд — мой школьный товарищ, и что я случайно встретился с ним опять в Оберштейне.
— И ты целые годы возишься с ним, и хоть бы раз упомянул его имя!
— Я делал это по просьбе Бенно: ему твое имя так же хорошо знакомо, как тебе его. Ты, очевидно, не хочешь, чтобы тебе напоминали о том, что его отец был твоим школьным товарищем, я убедился в этом сегодня.
— Что тебе известно об этом? — гневно воскликнул Нордгейм. — Доктор что-нибудь говорил тебе?
— Говорил. Он сказал, что ваша дружба с его отцом кончилась полным разрывом.
Нордгейм вздрогнул и как будто случайно оперся на спинку стоявшего подле кресла; его лицо опять побледнело, а голос вдруг стал хриплым:
— Вот как! А что он об этом знает? — спросил он.
— Ровно ничего. В то время он был еще ребенком, а потом так и не узнал причины вашего разрыва, но он слишком горд, чтобы навязываться тебе теперь, когда ты занимаешь такое положение в обществе. Поэтому он взял с меня обещание не говорить тебе его имени, пока в этом не будет необходимости.
Из груди Нордгейма вырвался глубокий вздох, но он ничего не ответил и отошел к окну.
— Мне кажется, что, как бы то ни было, доктор Рейнсфельд имел право рассчитывать на более теплый прием, — снова заговорил Вольфганг, задетый за живое холодностью хозяина дома к его другу. — Конечно, я не могу судить о том, что произошло тогда…
— Да я и не прошу тебя об этом, — резко оборвал его Нордгейм. — То было чисто личное дело, и судить о нем могу я один. Но ты знал, что этот Рейнсфельд не мог быть мне приятен, и потому я не понимаю, как тебе пришло в голову ввести его в мой дом и поручить ему лечение моей дочери! Такого своеволия с твоей стороны я решительно не одобряю!
Очевидно, миллионер был в высшей степени раздражен встречей с Бенно и вымещал свой гнев на будущем зяте. Но тот вовсе не был расположен терпеть подобный тон, который слышал в первый раз.
— Очень сожалею, что тебе это так неприятно, — холодно сказал он, — но ни о каком своеволии здесь не может быть и речи: я, без сомнения, имел право выбрать для своей невесты доктора, который пользуется моим полным доверием, и так блестяще оправдал его — ты сам это признаешь. Я не мог предполагать, что возникшая более двадцати лет назад вражда, в которой Бенно не виноват и к которой совершенно не причастен, сделает тебя до такой степени несправедливым. Твой бывший друг давно умер, и с его смертью все должно быть забыто и похоронено.
— Об этом предоставь судить мне, — перебил его Нордгейм с возрастающим гневом. — Довольно! Я не хочу, чтобы этот человек бывал в моем доме. Я отошлю ему гонорар — конечно, очень крупный — и под каким-нибудь предлогом попрошу его избавить меня от дальнейших визитов. Тебя тоже покорнейше прошу прекратить это знакомство: я не желаю его!
Просьба весьма походила на приказание, но молодой инженер был не таков, чтобы позволить себе приказывать. Он отступил на шаг назад, его глаза сверкнули.
