Читаем без скачивания Младший - Ольга Карпович

Странной была и поселившаяся в квартире гулкая тишина. Никто не ходил по коридору, не хлопал дверями, не спорил о чем-то под дверью комнаты. Впервые в жизни Алеша оказался совсем один в собственной квартире, где, кроме него, больше не было жильцов.

Все произошло словно помимо его участия. Что ж, надо признать, он действительно предпочитал не вмешиваться, наблюдать как бы со стороны, надеясь, что все как-нибудь решится. Как сказала тогда Вера — ни к чему не привязываться, ни во что не вмешиваться, чтобы потом не было больно терять? Наверное, так и есть…

Марианна уехала сразу же, еще после свадьбы Ларисы. Они даже как-то и не попрощались толком. Тогда, после всей этой жуткой истории с Леней, все ходили словно пришибленные — сил выяснять отношения уже не было. Поэтому, когда Марианна вышла из спальни с двумя чемоданами и объявила, что уходит, он лишь пожал плечами. Уходит… Ну что ж, давно было ясно, что все идет к тому. И все-таки… Все-таки они вместе прожили двадцать лет.

— Я подготовлю документы для развода и пришлю тебе, там возни не будет, — сказала она на прощание и добавила, хмыкнув: — Нам повезло, что у нас нет детей.

«Нам повезло, что у нас нет детей… Что ж, хоть в чем-то нам повезло».

Через некоторое время к нему явился адвокат Марианны, тряс перед носом какими-то бумагами, доказывал, что кредит на «Ниссан» был взят на имя Марианны, а значит, после развода машина должна достаться ей. Сыпал какими-то выписками с банковских счетов, по которым получалось, что Алексей чуть ли не все двадцать лет брака жил за счет супруги, уговаривал не ерепениться. «Вы ведь, Алексей Владимирович, как я слышал, выгодно женитесь, хе-хе, так что чего мелочиться, отдайте экс-супруге автомобиль». Лазарев и не думал торговаться, равнодушно подписал все, что от него требовалось. Наверное, можно было судиться, отстаивать свои права, оправдываться… Однако все казалось таким муторным, утомительным, ненужным. В конце концов, проживет он без машины. Пусть леди забирает все.

Вот так он и оказался один в новой пустой квартире. Вещи из той, прежней жизни — кровать, компьютерный стол, кожаный диван, на котором спал Леня, — испуганно жались по углам незнакомого жилища. В квартире было голо, неуютно, он и сам это чувствовал. Пустая квартира, казалось, соответствовала пустоте, образовавшейся в душе после ухода Веры. А впрочем, какая разница, все равно. Он все равно только ночевал здесь. Днем крутился на студии, пытался поднять старые связи, договориться о работе над каким-нибудь проектом, по вечерам навещал Леню в больнице.

Теперь, когда открылась вся история с американским проектом, когда Лазарев узнал, как важно было для брата добиться его согласия на съемки, он чувствовал себя виноватым. Вот же олух, не понял, не разглядел, что Леня чего-то недоговаривает, темнит. Конечно, если бы он прямо сказал: «Брат, помоги мне!», он бросил бы все, ни секунды не раздумывая, полетел бы куда угодно. Но Леня, конечно, не мог этого сказать. А он не мог, не хотел задумываться. Глупость, нелепость… И ничего не поделаешь, просто такие уж они есть.

Об их последнем объяснении, открывшем неожиданно Алексею глаза на истинное отношение к нему родного брата, он предпочитал не думать. Тогда, в сердцах, вообразил себе невесть что, обозвал Леонида мерзким извращенцем. А потом, когда брат неожиданно исчез, сам испугался своих слов. Всю ночь, всю ту сумасшедшую ночь ему мерещились всякие ужасы, которые мог сотворить с собой оскорбленный братом Макеев. Потом уже, когда выяснилось, что Леонид по-настоящему болен, что ему требуется врачебная помощь, Алексей, мучаясь чувством вины, угрохал кучу денег, чтобы поместить брата в закрытую психиатрическую клинику с хорошей репутацией, где его не станут лупить ногами в живот пьяные санитары. (Легче всего, конечно, было обратиться за помощью к Вере, но пойти на это Лазарев не мог.) И теперь, после разговора с лечащим врачом, он склонен был думать, что брат заработался, издергался, подорвал здоровье постоянным приемом таблеток, пережил сильный стресс в связи с гибелью своего протеже и давлением директора киностудии. Вот его сознание и не выдержало, помутилось, заставило Леню говорить и делать невесть что. А он-то, дурак, вместо того чтобы разглядеть, что брату нужна помощь, обвинил его бог знает в чем.

Как он мог не заметить, что Леонид не в себе, что он болен? «Тебе очень легко не говорить правды», — сказал тогда брат. Что ж, он был прав. Наверно, и в самом деле никогда не хотел замечать ничего вокруг себя, слишком дорожил своей легкой, необременительной жизнью. Не хотел видеть, какие надежды возлагают на него близкие — Леня, Марианна, Вера, ребята из группы… Предпочитал делать вид, что все нормально, беспокоиться не о чем. Не замечал ничего, кроме своих желаний. Встретил, может быть, самую важную женщину в своей жизни и не смог, не захотел удержать… Что ж, вот теперь и остался ни с чем, никто больше ничего от него не ждет, не перед кем оправдываться. Свобода и независимость, черт ее подери! Брат теперь поправляется в закрытой психиатрической клинике, Марианна любезно взяла на себя тяжбу с этим америкосом, который требовал от Макеева выплаты какой-то там неустойки. Все, в общем, наладилось. Отчего же так невыносимо тоскливо на душе?

Алеша еще издали увидел сидевшего на скамейке брата. За эти несколько месяцев он как-то обрюзг, расплылся, стал выглядеть старше своих лет. В лице появилась странная усталость и отрешенность. Темные глаза, когда-то цепкие и внимательные, смотрели тупо и равнодушно. Макеев, сгорбившись, сидел на скамейке, из-под теплой осенней куртки торчали ноги в сиреневых пижамных штанах. Алеша помахал ему, брат вяло поднял руку, показывая, что видит его.

— Здорово! — улыбнулся Алеша, присаживаясь рядом. — Ну как ты?

Леонид пожал плечами. Лазарев нахмурился — апатия брата ему не нравилась. «Надо бы что-то придумать, — соображал он. — Как-то растормошить его».

— Слушай, — предложил он, — может, если я поговорю с врачом, тебя отпустят на выходные? Мы бы на рыбалку съездили, а? Помнишь, в то место, где когда-то лагерь был? Я проезжал недавно, там отлично. Палатку можно поставить. Как считаешь?

Кажется, ему не удалось заразить Леонида своим азартом. Тот, не отвечая, чертил что-то на земле носком ботинка.

— Лень, ну так как? — не отставал Алексей.

— Отвали от меня, — нечетко промычал Макеев. — Мне ничего не нужно.

В его мутных глазах неожиданно мелькнула острая неприязнь.

— Да что ты, Лень! — Лазарев потряс его за плечо. — Перестань! Мне же не сложно…

Брат вскинул на него заплывшие, слезившиеся от яркого солнечного света глаза. Голова мелко затряслась, он проговорил невнятно, вяло, но с прорывающимся сквозь действие транквилизаторов бешенством:

— Что ты таскаешься сюда? Очень интересно посмотреть на бывшего врага среди шизоидов?.. Позлорадствовать?

Он судорожно вцепился в рукав куртки Алеши, отчаянно заглядывая ему в лицо. И Лазарев увидел, что вокруг глаз брата протянулись морщины, бескровные губы нервно дрожат, а подбородок порос седой щетиной. Во всем его облике, бессильной ярости, с которой он теребил его куртку, в темном рассеянном взгляде было что-то до боли жалкое, нестерпимое.

— Я помочь хочу, — стараясь говорить как можно убедительнее, возразил Алексей. — Поддержать.

— Мне не надо! Не требуется! — Речь Макеева была отрывистой, бессвязной. — Я не хочу… Не желаю! Зачем ты вытащил меня? Тогда… Я не хотел… Меня бы не было уже… Совсем не было! Нигде!

Он выпустил рукав Алексея, нервно вскинул руки к лицу, закрылся ладонями. Плечи задрожали, из горла вырвались сдавленные хриплые звуки. И Алексей, не зная, что делать, как помочь брату справиться с мучающей его болью, отчаянием, неуверенно похлопал Леню ладонью по спине и выговорил тихо:

— Дурак ты… Ведь ты же брат мне. У меня, может, кроме тебя, и нет никого.

И Леонид, издав горлом странный глухой звук, неожиданно сгорбился, ткнулся лбом в Алешино плечо.

— Ну что ты… — ласково приговаривал Лазарев, осторожно гладя брата по голове.

Темные волосы Макеева были теперь коротко острижены, ярче проступившая седина приобрела нездоровый желтоватый оттенок.

— Все будет хорошо, все образуется, — терпеливо повторял Алексей.

И, повинуясь спокойствию и уверенности, звучавшим в его голосе, дрожь перестала сотрясать плечи Леонида. Судорожно сцепленные пальцы разжались, разгладились скорбные складки у губ, словно он только этого и ждал все это время, только этого и хотел — чтобы поняли, пожалели, произнесли какие-то глупые ласковые слова.

С невысокого раскидистого клена слетел резной оранжевый лист и тихо опустился Алеше на колено. Солнце выглянуло вдруг из-за покатой серой больничной крыши и, отразившись в оконном стекле, пустило двух золотистых «зайчиков» к ногам молча сидящих на скамейке братьев.