— Он — махаон… Его братья убивают моих братьев… Он один может увести…
Дент-Байан принял план Лабастьера без малейших возражений, и они вылетели в направлении гор.
В начале первого дня полета Ливьен еще сомневалась, верно ли они поступают, действительно ли махаоны полетят за ними. Но уже вечером Рамбай возбужденно сообщил:
— Запах махаонов. Они близко опять.
Ливьен привыкла доверять чутью Рамбая.
К концу четвертого дня полета Лабастьер объявил:
— Все. Дальше Дент полетит один.
— Нет, — возразила Сейна, — он полетит не один. С ним буду я.
— Ты нужна нам! — воскликнула Ливьен, испугавшись, что потеряет единственную подругу, и искательно посмотрела на Рамбая и Лабастьера.
— Я останусь с ним, — твердо повторила Сейна. — И даже не пытайтесь переубедить меня.
Рамбай отвел глаза, а Лабастьер, согласно кивнув Сейне, сказал ей:
— Если ты решила так, то нам это только выгодно. Лети рядом с ним, побольше разговаривай… Сделай так, чтобы тот, кто смотрит его глазами, как можно позднее понял, что вас только двое…
Рамбай тронул руку Ливьен и тихо произнес:
— Наш сын не по возрасту умен.
И Ливьен с горечью осознала, что в интонациях его голоса сквозит презрение.
3
Тронул я ветку, она, шевелясь,
Тайну шепнула мне:
«Ты — это я, но во сне бытия
Тождества правды нет…»
«Я это знаю, — ответил я, -
Вместе сгорим в огне».
«Книга стабильности» махаон, т. XXV, песнь XII; учебная мнемотека Храма Невест провинции Фоли.
Лабастьер Первый замолчал. Он останавливался и раньше, но тогда было ясно, что паузы связаны с желанием более точно восстановить в памяти минувшие события. Сейчас же, как поняла Наан, император свой рассказ завершил окончательно. Но ее это не устраивало.
— И что же было дальше? — настойчиво спросила она. — Дент-Байан и Сейна тоже причислены Новой Верой к лику святых, но святых-мучеников. Я знала о них только то, что они погибли, помогая Внуку Бога. Это случилось как раз тогда?
Сложив крылья на одну сторону, Лабастьер перевернулся на спину и лежал теперь, глядя ей прямо в глаза.
— Да. Сейну и Дент-Байана я больше не видел никогда. С ними исчез и отряд махаонов. Думаю, все они погибли в морозном преддверии пещеры Хелоу… А я и мои родители поселились с остатками племени ураний. Махаоны уничтожили почти всех самцов. Зато самок осталось предостаточно.
— Все вышло так, как ты и хотел, повелитель? — Наан произнесла эти слова без ярко выраженных интонаций, чтобы Лабастьеру не показалось, что она осуждает его. Но сегодня, похоже, император был склонен к самобичеванию:
— Хотел?.. Да, пожалуй. Я не побрезговал воспользоваться тем, как сложилась ситуация. Но мне не нужны были все эти жертвы, и не я устроил побоище… А Сейна и Дент-Байан были близки мне не меньше, чем отец и мать.
— Но ты не побрезговал… — не удержалась Наан.
— Да! — Лабастьер вскочил на ноги. — Да! И все дальнейшие события показали, что я был прав! Хотя я и потерял навечно любовь своих родителей. — Он повернулся, чтобы уйти, но почувствовал, как руки Наан обхватили его сзади за талию.
Он обернулся.
— Прости… — раскаяние на ее лице казалось искренним.
— За что?
— За то, что я посмела осудить тебя. Но все то, что ты рассказываешь, слишком не похоже на то, чему нас учили в Храме. Грязь, боль… А нам говорили, что Лабастьер Первый словами о любви и справедливости убедил правителей тех времен…
Император криво усмехнулся и, отстранившись от невесты, опустился обратно на коврик.
— Не ты убивал воинов ураний, и не ты убивал махаонов-преследователей… — продолжала та. — Так в чем же мне винить тебя? — вздохнув и покорно опустив голову, она присела рядом. — Расскажи мне остальное…
— Если ты смирилась с моим рассказом лишь потому, что гибель я приносил не своей рукой, то лучше не проси меня продолжать. Это было лишь началом. На руках моих столько крови, что ее не смоет и горный водопад.
— Я хочу знать все, и я постараюсь понять. Хоть я и… — Наан запнулась.
Лабастьер молча ждал, когда она наберется мужества, чтобы сказать ему то, что хотела.
— … Хотя я и ревную тебя ко всем самкам, которых ты, по-видимому, оплодотворил в то лето.
Брови императора поползли вверх, а затем, прикрыв рот рукой, он то ли рассмеялся, то ли разразился приступом кашля. Затем объяснил причину своего замешательства:
— Это было так давно… Твоя ревность смешна, но приятна мне… Да и можно ли ревновать к тому, что происходит между самцом и самкой без любви? Если я и виноват, то совсем в другом. Когда-то бескрылые оставили в своем биохранилище эмбрионы четырех видов теплокровных бабочек…
— Четырех? — с удивлением перебила его Наан.
— Да, — кивнул император. Были еще бабочки-приамы. Бескрылые, экспериментируя, наделили способностью к избирательной телепатии два вида из четырех. Это и обусловило наиболее скорое развитие цивилизаций маака и махаон. Урании и приамы значительно отстали от нас, а к тому времени, как моя мать нашла Пещеру Хелоу, приамы исчезли вовсе, по-видимому, не выдержав конкуренции с ураниями. Но теперь нет и ураний. Им уже никогда не возродиться. Теперь осталось только два вида.
— Но ведь это не твоя вина… — начала было снова Наан, но Лабастьер остановил ее жестом и продолжил:
— Отец рассказывал мне об их прекрасных танцах, он пел мне их песни, пересказывал легенды… Это было очень немногочисленное, но красивое и гордое племя. После встречи со мной его история закончилась. Племя превратилось в один огромный инкубатор для моих личинок.
…Вождь и большинство жрецов погибли. Лабастьер лично руководил масштабным погребением убитых махаонами воинов, и рыдания вдов прервались лишь на те несколько минут, когда он произносил переводимую Рамбаем скорбную речь.
Подчинить себе горстку оставшихся в живых самцов (чуть более трех десятков) не составило труда. Рамбая еще помнили как одного из наиболее вероятных претендентов на пост вождя, но помнили также и об его изгнании. Однако он ведь и не претендовал на главенство. Вождем стал его сын.
Решающую роль в этом сыграли три фактора. Первый из них — то, что самозваный вождь, объявив о необходимости возродить племя, поставил в обязанность каждому из уцелевших самцов взять на содержание не менее десятка жен, а их количество в племени всегда считалось верным признаком высоты социального положения. И честолюбивых самцов устраивало это решение. Второй — то, что всех остальных самок Лабастьер объявил своими женами и заявил, что к концу детородного сезона каждая из них понесет от него. Третьим фактором стало огнестрельное оружие в его руках и в руках его родителей.
— Сын мой, — пытался увещевать Лабастьера Рамбай, — когда ты говорил о ста самках, я соглашался с тобой, хотя это и слишком много. Но теперь их будет у тебя трижды по сто. Рано или поздно они покинут тебя, а имя твое покроется позором.
— Почему?
— По законам племени ты должен быть способен прокормить их…
— Урании так прожорливы?
— Как и другие бабочки, они могут не есть месяцами. Но когда-нибудь тебе все же придется их кормить.
— Пока дойдет до этого «когда-нибудь», они уже будут беременны. Больше мне ничего от них и не надо.
— Это бесчестно! — возмутился Рамбай и замолк, презрительно поджав губы.
— Отец, — Лабастьер положил руку на его плечо, — пойми, я не могу быть чересчур щепетилен в исполнении ваших обычаев. Цель, которая стоит передо мной, слишком велика.
— У моего великого сына великая цель, — отстраняясь, промолвил Рамбай саркастически. — Счастье для всех. Цель такая великая, что ради нее он готов сделать всех несчастными.
Но обставлено все было вполне законно. Праздник Соития был отмечен в положенный срок. Сумевший избежать гибели и безоговорочно принявший сторону нового вождя жрец по имени Вальта сумел организовать его почти таким, каким видела его когда-то Ливьен.
Вновь услышала она в ту ночь ритмичную музыку натянутых меж деревьев флуоновых струн. Вновь увидела разноцветье искрящегося праздничного костра. Вновь ощутила дурманящие запахи благовоний.
Вот только всеобщая песня племени, последовавшая за воздушным танцем девственниц, казалась ей теперь не радостным гимном вечности жизни, а горестным причитанием по украденному счастью…
Песнь оборвалась на пронзительной ноте. Распустилось и опало гигантское соцветие фейерверка, и над ритуальным костром стал виден возлежащий на прозрачной паутине вождь Лабастьер Первый.
Самцы со своими невестами подлетали к нему за разрешением о браке. И отказано не было никому. Не случилось традиционных любовных трагедий и романтических самоубийств. И именно поэтому Ливьен казалось, что заместо виденного ею когда-то грандиозного зрелища очищения, сейчас она наблюдает некий постыдный фарс.
